Трое

Трое (комикс о странствиях, встречах, машинах и космосе)Я не удержалась и сверстала инктябрьский комикс в единое целое. С обложкой и подписями.

 

Увидев в конце августа нынешний промпт, я в первую голову вспомнила, насколько тяжко было год назад не столько рисовать, сколько рисовать что-нибудь. Без связей между рисунками.

Мой мозг страдает в отсутствии связности. Связность — его мания. Моя.

И мне всегда проще сделать что-то, если я вижу за этим историю.

Так что я и сделала историю.

А поскольку это моя история, то она, разумеется, а) о странствиях, б) встречах, в) машинах и космосе. Я такая зацикленная. 😀

Но зато в ней есть хэппи-энд. Несмотря на то, что это моя история.

Комикс в pdf (43 Мб): Трое (комикс о странствиях, встречах, машинах и космосе).

Примеры страничек:
Трое (комикс о странствиях, встречах, машинах и космосе)
Трое (комикс о странствиях, встречах, машинах и космосе)
Трое (комикс о странствиях, встречах, машинах и космосе)
Трое (комикс о странствиях, встречах, машинах и космосе)

Колыбель 2.9

Колыбель 2.9. ОбложкаЯ доделала обложку, так что теперь это официально: «Колыбель 2.9» написана, прочитана, закончена. Необъятная во многих смыслах.

=====

Функция нарратора — отбирать события, создавая историю. Нарратор принимает решение, какой она будет (а автор — каким будет нарратор, каким будет его опыт, определяющий восприятие).

Если оглянуться назад, то события жизни кажутся рекой, неуклонно стремящейся от истока к исходу. Все события складываются в конкретное, определённой, увиденное нами именно-таким-и-никаким-другим русло. Кажется, всё вело к одному, всё работало на это, всё было нужно.

Автопоэзис. Так называется это в философии и психологии. В эпистемологии, когда она исследует, как мы познаём самих себя.

Мы познаём самих себя через автопоэзис: наблюдая за руслом, отбирая события. Рассказывая себе, кто мы такие.

Мы меняем прошлое, рассказывая себе о нём. Так, например, работают письменные практики с травматическим опытом. Факты неизменны, а события — нет. События — это рассказанный факт, а рассказ всегда зависит от восприятия нарратора. Люди меняют свою жизнь, рассказывая самим себе собственную историю иначе. Учатся видеть собственную ценность.

Если оглянуться назад, увидишь, как события формируют русло реки. Мы не властны над истоком, но мы создаём русло. Наблюдаем его, и оно следует за нашим фокусом, за точкой сборки.

Я действительно оглядываюсь, и мне кажется, что река течёт медленно (медленнее, чем мне бы хотелось) — и слишком быстро. Что события… что события ничего не меняют, а скачок что-то затянулся, а времени… времени нет.

Мне кажется, что где-то русло свернуло не туда, что нужно было принимать решение десять, пятнадцать лет назад. Что в моей руке две двойки и ещё какой-то мусор.

Колыбель 2.9. -3 Колыбель 2.9. +1 Колыбель 2.9. -1

Если я сдвину точку сборки, если мой фокус сместится, увижу ли я что-то ещё? Нечто, что прямо сейчас закрыто слепым пятном? Услышу ли я верные слова, замечу ли я знак?

Во мне ли дело, или с самого начала на равнине истории моя река оказалась там, где просто не могла пробить русло иначе?

Но вот что я знаю: мне хватило двух слов — «фокус» и «наблюдатель» — чтобы за n лет придумать и написать нечто вот такого масштаба. И я дочитала это в давешнюю пятницу [20-го сентября 😄], и оно мне всё ещё нравится. А значит, каким бы ни было это русло, хоть какая-то его часть прошла по верному пути.

Скользящая

Жизнь Селесте состояла из фрагментов.

Прибрежный город, засыпаемый вулканическим пеплом, когда ветер дул с юга.

Лунные заводи с тёмной водой, вздыхающей на рассвете и цветущей на закате.

Бесконечный лабиринт лестниц, коридоров и уровней города, ютящегося в холодной пустоте вокруг огромной горячей скалы.

Зеркала, объединяющие небесную твердь и равнины, по которым ходят гигантские древние животные.

Чёрная пустыня, где поднимаются к небу остроконечные, искрящиеся магией каменные башни.

Она перемещалась от радуги к радуге, от дождя к дождю, от ночи к утру по разным мирам. Где-то жила долго, где-то оставалась на час.

Селесте давно позабыла, как началось её путешествие, а может, и не было у него начала, может быть, длилось оно от одного края вечности до другого. И поскольку за одним миром всегда находился другой, она думала, что её путь никогда не закончится. Мир за миром, миг за мигом, таяли на губах снежинки, дрожали пальцы на холодном ветру, дождь скользил по волосам, годы вращались в колесе, и она шла всё дальше и дальше.

Она никогда не думала, что должно быть иначе.

***

СкользящаяКем он был? Воином, пастухом, горожанином? Из мира магии или науки?

Кем бы он ни был, именно он решил убить дракона.

Дракон появлялся неожиданно, в разное время: раскрывалось пространство, как прореха расползается в ткани, и чудовищное существо, собранное как попало из когтей, клыков и крыльев, щупальцев и глаз вылетало из тьмы запределья и кружило над городом, выискивая добычу. Похоже, дракон точно знал, кого хочет найти.

Дева, за которой чудовище охотилось, не просила у героя помощи; но дело было не в её просьбах, дело было в его природе — он родился, чтобы убить дракона.

И настал день, когда герой вышел на бой, один на один, с мечом или бластером, с лирой или посохом, кто знает.

Некому рассказать.

Он сразил дракона, потому что герой всегда побеждает. Так устроены все миры во Вселенных. Рано или поздно, герой сражает дракона.

Но герою не устоять, когда бой закончен и наступают последствия.

***

Селесте влюблялась в каждый мир, в которой попадала: все они казались ей прекрасными.

Часть из них были населены. Люди ей нравились, хотя иногда казались странными. Но все странности она принимала как должное.

Когда она уходила, люди, должно быть, всегда догадывались, с кем имели дело. Иногда даже пытались её отыскать. Они посылали за ней погоню: и чёрных рыцарей, и военные экспедиции, и машины-убийцы, и странных существ, созданных из хаоса и пустоты.

И всегда находились герои, избавляющие её от преследователей. Селесте точно знала: герои есть везде, и они готовы к подвигу. Она была им искренне благодарна, но это ничего не меняло. Она всё равно уходила, такова была её природа — такой она родилась. Уходила, оставляя взамен жителям чувство щемящей грусти, а с собой забирая часть мира на память.

Очень большую часть.

На драконе и без трусиков

Все долгоиграющие циклы г-жи Сибарбиной (aka Ли Дора, Лада Ноу, Эльза Колючкина и др.) объединяет вот какая черта: ни один из них (почти: см. ниже) до сих пор не закончен. «Последние» романы в циклах распадаются на тома, тома на части, и эта фрактальная структура грозит погрести под собой любого, кто рискнёт в неё влипнуть.
Интриги, остросюжетные повороты, множество персонажей с детальной биографией, которым авторесса посвящает сочные и продолжительные флешбэки, не дают читателям «соскочить». Они всегда находятся в плену иллюзии, что вот-вот, наконец-то, всё решится. Но оно, кажется, не решится никогда.
Тем удивительнее, что цикл «Драконова (по)беда» всё-таки был завершён. На днях вышла действительно последняя часть последнего романа цикла, который, в итоге, теперь насчитывает сорок четыре книжные единицы.
(Честно говоря, от мысли, что кто-то прочёл все сорок четыре единицы мне становится не по себе.)
Странно, наверное, читать только самую последнюю книгу, завершающую главу истории, но к моим услугам фанатские wiki на тот случай, если какие-то сюжетные ходы будут неясны.
Вооружившись таким подспорьем, можно приниматься за чтение «Драконова (по)беда: Финал. Том 3, часть 5. Полёт за лимонадной звездой».
Если вы, как и я, знаете о запутанном, разветвлённом и охватывающем семь с половиной тысячелетий сюжете «Драконовой (по)беды» ровно ничего, то вот вам достаточная для понимая масштабности происходящего справка: всё начинается с искры, которая вылетает из пасти дракона. И далее семь с половиной тысяч лет в истории драконов не появляется.
Из искры, как водится, разгорается пламя — в буквальном смысле: умирающий дракон, в последнем, отчаянном и безнадёжном всплеске своей драконьей природы сжигает равнину, на которой тихо и мирно, ничего не сделав дракону, живёт своей жизнью народ Булгарийцев (именно так). Бедняги стали сопутствующим ущербом в ужасающей схватке дракона — и кого-то ещё. Имя его убийцы, его пол, вид и магическую стихию читатель не будет знать до самого конца. И если вы ещё надеетесь осилить если не цикл, то хотя бы пятую часть третьего тома финала, то не читайте дальше эту рецензию. Я собираюсь выболтать все тайны «Драконовой (по)беды».
А потом подвести итог.
Всё, что читатель знает об убийце драконов после огненного пролога, — это факт его существования и что он, убийца, удаляется «на крыльях юго-западных ветров» и скользит «в прореху между тем, что было и чего не стало».

«Драконова (по)беда: Финал. Том 3, часть 5. Полёт за лимонадной звездой»
Та самая обложка — родительница мемов

История «Драконовой (по)беды» — это история существ, родившихся на пепелище. Чужие зовут их «угольками», но их самоназвание — беталами. Они не знают ничего, кроме обгорелых артефактов великого древнего народа Булгарийцев и легенд, которые придумали сами. Собственное происхождение для них неясно. Кто они? Создания древнего народа, или нечто, зародившиеся из предсмертного чудовищного крика тысячей разумов, или просто цветы, выросшие на чужом пепле? Примерное первая треть цикла, одиннадцать книг (и пять тысяч лет) посвящены медленному, завораживающему в своей детальности описанию их жизни и исканий. Это чудовищно подробный, физиологичный даже, бытовой роман. Здесь есть всё: множество историй любви и расставаний, жизнь конкретных беталами буквально от акта зачатия до последнего вздоха (и начала разложения временами: дело в том, что после смерти тела беталами могут, а могут и нет, превратиться в сгусток кристаллизованного пламени, и именно этот материал и составляет основную статью экспорта новых жителей равнины).
Потом, ни с того, ни с сего, на равнину приходят некие завоеватели — собирательный образ культурной травмы восточно-славянской общности, чёрная степная тьма с польскими именами. Несчастные беталами, как когда-то породивший их дракон и бедные, сгоревшие заживо Булгарийцы, почти полностью уничтожены; немногие выжившие бегут с равнины, превращаясь в этаких странствующих фриков, которым нигде не рады. В общем, последние беталами пускаются в бесконечное путешествие по причудливой земле, о которой раньше они разве что сказки от заезжих купцов слышали.
На самом деле, есть причина, почему я об этом рассказываю, и вот она: оставшиеся сорок четыре минус одна минус одиннадцать равно тридцать две книги повествуют о Странствиях беталами. И снова проходят века — оставшиеся две с половины тысячи лет, а беталами тоже проходят, проезжают, а иногда переплывают расстилающийся перед ним мир, составляя по ходу дела его летопись. Хроники и карты — вот их новая работа, вот что они теперь продают: историю и географию. Это эпическое, без всяких шуток, путешествие, почти начисто лишённое сюжета. Да, там есть герои — сменяющиеся поколения беталами, из каждого выбрано по два-три героя, олицетворяющих своё поколение. Есть какие-то короткие истории, связанные с местами, где беталами остаются относительно надолго, и с жителями этих мест. Но на самом деле — это подробнейший путевой очерк, энциклопедия мира, о котором первую треть цикла мы не знали почти ничего (кроме того, что там есть равнина, а когда-то был как минимум один дракон). Облачённый в одежды хроник лор этого сеттинга.
И вот, наконец, наступает время истинного героя всего цикла. Наступает время книги номер сорок четыре. Части, которая поставила поклонников г-жи Сибарбиной на уши, породила не один холивар (и заставила меня её прочесть). Этот текст разительно отличается не то что от остальных сорока трёх книжных единиц цикла, а от всего, что вообще когда-либо выходило из-под пера авторессы.
Для начала здесь есть герои и сюжет. Но как, спросите вы, вроде бы герои были и раньше? Вовсе нет, отвечу я вам, не такие. Эти герои внезапно похожи на продукт настоящей творческой работы: с первых же страниц у этих героев есть мотивация и характер. Они не просто существуют, чтобы быть камерами-на-ножках (в случае беталами — на лапках) и показывать нам окружение, они живут, действуют, желают, страдают и меняются.
Героев двое. Последний-препоследний беталами, сын угасшего народа, Огила, в котором воплотилась и сошлась вся их тысячелетняя история, все их растворившиеся во времени чаянья, тайна происхождения и предназначения. Он чувствует, что должен найти что-то, но что именно — не знает. Звезда, которая вела его народ, остановилась над крышами маленького города в плодородных нагорьях, под чистым куполом высокого неба. И это не метафора: звезда и впрямь есть, она и впрямь остановилась.
Илеанара, довольно противная на мой вкус девица, как раз живёт в этом городке. Да, вы уже поняли, что именно её и ищет Огила.
И всё это бы не стоило упоминания, если бы не две вещи.
Первое, это сам текст. Описание зарождения отношений — довольно трогательное и искреннее, и их кульминации. Где из трогательного текст превращается в вулкан, погубивший Помпеи. Горячо, пошло и, как бы это, невероятно растяжимо (в физиологическом плане), когда дело доходит до второй вещи, сейчас о ней расскажу.
Второе: мы наконец-то узнаём, кто такие беталами и откуда они взялись. Это не то знание, которое обрушивается на Огилу, сам он исчезает, так и не узнав, куда и зачем шёл, что же за предназначение его вело. Возможно, что-то понимает Илеанара в самом конце. Читатель же узнаёт всё из флешбэков, довольно остроумных вставок «старинного трактата о драконах» и как бы отрывков из хроник цивилизации тех самых драконов, космических странников, чужого и очень древнего вида, чьё размножение — более чем странный и очень затянутый процесс.
Войдя в охоту и встретив представителя своего вида, но другого пола (а драконы вообще крайне редки и давно разлетелись по Вселенной), драконы вступают в брачную битву. И дракон всегда проигрывает драконнице и перед смертью изливает своё семя, закалённое огнём, и из этого семени рождается новый народ, странный народ, можно сказать, живые, разумные сперматозоиды. И однажды они пускаются в путь, пока не остаётся только один, самый живучий и достойный. Их путь — поиск того, в ком переродилась и спит до поры та самая драконница, что когда-то разорвала своему партнёру брюхо (и семенные мешочки).
Сложно сказать, что, гм, вдохновляет больше: запутанная ли эта биология, или же кровавое и подробное описание смертельного брачного танца семь с половиной тысяч лет назад на равнине, или же финальное, самое жаркое и чудовищное соитие героев, когда последний из беталами уже превращается в нечто вроде огненного головастика, чтобы внедриться в тело Илеанары. Как я написала, физически это всё выглядит крайне растяжимо.
Огила исчезает, дав начало новой жизни, а Илеанара, отрастив крылья и увеличившись в размере раз в сто, отправляется прямо в небо, чтобы, достигнув второй космической, отыскать где-нибудь подходящий астероид или спутник, отложить там два разнополых яйца и, видимо, стать для дракончиков пищей на первое время. Сложно сказать, что она понимает, думает и чувствует, потому что внутренний монолог её уже уходит в чириканье и щёлканье драконьего наречия — чистое дрожание радиоволн. И всё, что нам остаётся, — чёрное пятно в небе, быстро превращающееся в едва заметную точку, чтобы исчезнуть совсем.
Мне не стыдно признаться: такого от «Драконовой (по)беды» я не ожидала. Но как ни странно, не это самое поразительное в цикле, не его последняя, странная, но единственная похожая на настоящую книга.
Поразительно в нём всё то, что было до того. В каком-то смысле именно оно и есть — настоящая история. Но ни народа беталами и ни космических драконов, а история человеческого разума.
Первые сорок три книги — это чистый образчик работы человеческого мозга, мозга художника (типа того). Ведь что мы видим? Мир, лежащий за пределами сюжета. Мир, какой он есть, его историю и географию, народы, его населяющие, события далёкого прошлого, приведшие к событиям настоящего рассказа. Рисунок предварительного плана, след того, как преломлялся и менялся сюжет в голове создательницы. Всё то, что обычно остаётся в черновиках и архивах. А то и вовсе в голове — отринутое, вычеркнутое, позабытое. Это действительно летопись — но летопись трудной дороги писательской мысли. Ментальная карта, слепок воображения г-жи Сибарбиной.
Этот цикл — доведённый до абсолюта продукт системы подписочного самиздата. Зачем-то опубликованные черновики, зачастую никуда не годные. Когда то, что никогда не было бы явлено публике, объявляется тоже частью истории. Подробный отчёт о том, что и как рождается в человеческой голове. Бесценный материал для исследований, в конце концов, но не художественное произведение.
И если так, если всё, что она пишет, — и есть эта трудная, объёмная подготовка к истинными историям, то…
…то я даже не знаю, какой вывод сделать из этого, кроме разве что: в какие страшные времена мы живём и o tempora, o mores!

Запирающий мемокомплекс

Мемокомплекс-то — это просто: «Стратегия выживания мемов, таким образом, такая же, какой была у первых клеток на заре формирования земной жизни: создавать многоклеточные организмы. В чём-то мемокомплекс подобен многоклеточному существу, и именно поэтому его жизнь более продолжительна, а сам он более устойчив к воздействию внешней среды. Чем старее и обширнее мемокомплекс, тем сложнее его разрушить.» (https://neo-tatiba.ru/идиографический-барьер/переход-через-хелькараксэ/разум-мемы-и-архетипы-§1-часть-1/; я люблю себя цитировать, а вы?)

Мемокомплекс — конгломерат мемов, объединённых вокруг одной корневой идеи. Ядра. «Коремема», как сказали бы мы на студенческом форуме в 2001 году. От Коремема отходят корешки и ложноножки, каждый носитель добавляет что-то своё, и так это чудище распространяется и размножается. Всё, как всегда. Поскольку это комплекс, а не отдельный мем, он сложен и разнообразен в проявлениях, а если прожил не один десяток лет (веков), то и многослоен. Тогда его первоначальный коремем может быть очень далёк от своей текущей трактовки.

Мемокомплексы повсюду, мы живём с ними в головах, действуем в их рамках, управляем ими, а некоторые из нас, самые информационно влиятельные, ещё мемокомплексы и ненароком создают.

В целом это просто часть нашей жизни.

Но как почти всё в ней, мемокомплексы могут быть истинными хтоническими чудищами.

Абсолютно все такие чудища были и будут запирающими мемокомплексами.

Стратегия выживания мема в целом — это занять место в голове носителя и никому это место не отдавать. Занято, проходите дальше. Конечно, рано или поздно, кто-то это место всё равно отнимает. Но запирающие мемокомплексы особенно искусны в том, чтобы занимать всё доступное место и превентивно отрезать человека от источников информации, через которые могут проникнуть потенциальные конкуренты — другие мемы и комплексы.

Запирающий мемокомплекс, ЗМК, меняет призму восприятия человека. Теперь через неё проходят только родственные ЗМК мемы, а всё остальное просто остаётся в зоне игнорирования. Человека, одержимого ЗМК переубедить нельзя. Там, где у обычного, неодержимого человека остаётся «зона свободы информации», у человека одержимого сидят сторожевые и очень зубастые мемы ЗМК.

Этот человек просто ничего не слышит.

А не слышит он потому, что ЗМК стал основой его мира, его мировоззрения. Так человеку кажется.
читать дальше «Запирающий мемокомплекс»

Про наивные сказки

Тезис «В онтогенезе повторяется филогенез» для биологии работает с (большими) оговорками, зато отлично подходит для описания формирования мышления. Маленькими мы видим и понимаем мир примерно так же, как видели и понимали его древние люди. И даже инструменты для его поэзиса используем те же. Постепенно мы усваиваем культуру на её современном этапе развития, проходя через всё те же стадии, от мифов к фантастике.

И знаете что? Удивительно похожи от того первые, самые старые из дошедших до нас историй и истории, которые дети сочиняют на ходу, рассказывают друг другу, вплетая туда все впечатления, что подкидывает им жизнь.

Этих впечатлений ещё маловато, поэтому и идёт в дело всё подряд и без разбору.

Типичная детская история — это как в местном Доме культуры Терминатор боролся с Перчаткой бесконечности (именно так, без носителя перчатки, такие вещи в носителях не нуждаются). Если ребёнку в принципе повезло, то сюда вплетётся и кто-то уровня Кащея.

(На самом деле, я видела подборку этих прекрасных историй, но а) видела давно, б) разумеется, так же давно её потеряла.

Ещё у меня была очень старая скандинавская сказка, но её я потеряла тоже.

И я не нашла никаких сохранённых файлов ни со старой сказкой скандинавской или ирландской, ни тех историй про кинотеатр и «Терминатора», а гуглить «фильм, где карлики несут кольцо в вулкан» я не хочу. Так что буду вспоминать (и немного выдумывать) тоже на ходу, в духе темы.)

Эта смесь всего — одно из свойств детских историй. Вот два других: эти истории бесконечные и повторяющиеся.

В своей бесконечности они, в лучшем случае, имеют завязку. Забудьте о трёхчастной структуре, развитии, кульминации и т.п. Это вовсе не интуитивно понятное и естественное состояние рассказа, это то, что мы вывели за века сочинения и осмысления историй. Так что повезёт, если в детской истории будет финал, обычно она просто обрывается там, где в неё вмешалась жизнь: рассказчику или слушателям надоело или же мамы-папы увели их по домам.

(Да, если вы взрослый и рассказываете / снимаете / как-то ещё создаёте истории без структуры и смысла, то не жалуйтесь потом, что вас пропесочили в интернетах.)

В своей способности повторяться эта история будет рассказана снова, и снова, и снова, какие-то детали останутся, другие изменятся, третьи добавятся, что-то, конечно же, будет отринуто как негодное и потеряно навсегда. Новая итерация — это новая история. И та же самая. Это Бесконечное возвращение.

Старая скандинавская сказка тоже не имела никакой приличной структуры. Какие-то повороты — мотивы — в ней повторялись. Завязка была условной (просто начало, ведь надо же начать хоть откуда-то), по ходу действия менялся герой (может быть, больше одного раза), в финале решался совсем не тот конфликт, которому уделялось больше всего времени.

Это была типичная детская история, не подходящая под определение того, что мы понимаем под историями сейчас. История того времени, когда культура была ребёнком.

Насчёт Бесконечного возвращения есть другой пример, мало свойственный западной культуре (хоть зараза бесконечных «перезагрузок» как бы говорит об обратном, но тут корни разные: «перезагрузки» берут начало не в западных представлениях об историях, а из отчаянья и безысходности эпохи карго-культа): восточные представления о продолжениях — это, в реальности, уверенность, что продолжение = история, рассказанная заново, но немного иначе. Как сто тысяч историй про кайдзю или множество «Последних фантазий». Заново, заново, заново. И это архетип, который в восточных традициях историй остался с давних времён (тогда как на Западе он постепенно сдал позиции, а то и вовсе исчез — скорей всего, с расцветом Галактики Гутенберга).

Есть ещё одна вещь в детских историях, она, вроде бы, нигде полностью не сохранилась, кроме как в них: мечты о рае.

Мотивы рассказов о Беловодьи или Островах Блаженных, воспоминаний о Потерянном рае всегда одни и те же (только в случае Потерянного рая ещё даётся объяснение, почему теперь всё не так): это истории о стране и/или времени, где и когда а) люди не болели и не умирали, б) людям не приходилось выживать таким адским трудом. Не вообще работать, а именно работать на износ. Реки в том времени текут в обе стороны, деревья дают плоды круглый год, урожаи тоже круглогодичны и изобильны, одежда не изнашивается, инструменты не тупятся, холодов не бывает и т.д., и т.п. Природа добра к людям в той стране.

И вот этот мотив: «входишь, а там конфетное дерево!» — он есть в детских историях. Мечты, чтобы у тебя было то, что тебе так нужно.

Людям очень хочется, чтобы мир был изобильнее и добрее. Чтобы хотя б не убивал их просто так и ни за что, если уж совсем не умирать не получится.

Райвола, ПФА-2019

Годы у меня была идея-фикс: приехать в «Райволу» (на фантассамблею, конечно же) и по-человечески сфотографировать её сосны, её идолов и её воду.

Но мне всегда было лениво тащить зеркалку. В этом году я собралась с силами.

Жаль, вкус воздуха в сосновом бору после дождя не сфотографируешь. В «Райволу» можно приезжать и просто дышать.

Райвола, ПФА-2019 Райвола, ПФА-2019 Райвола, ПФА-2019 Райвола, ПФА-2019 Райвола, ПФА-2019 Райвола, ПФА-2019 Райвола, ПФА-2019 Райвола, ПФА-2019 Райвола, ПФА-2019 Райвола, ПФА-2019 Райвола, ПФА-2019 Райвола, ПФА-2019 Райвола, ПФА-2019 Райвола, ПФА-2019 Райвола, ПФА-2019 Райвола, ПФА-2019 Райвола, ПФА-2019

Про «No Offence», «Another Life» и «Final Space»

С «Без обид» всё просто: это британский детектив про работу участка под началом детектива-инспектора Вивьен Диринг — громкой, яркой, крупной, прямой и хамоватой женщины. Которая на поверку оказывается тонким психологом, умной, храброй и готовой на многое ради торжества справедливости. Один из самых необычных и запоминающихся образов женщины-детектива в масскульте. Три сезона, в каждом одном большое дело (маньяк; мафия; политика) плюс много поменьше, которые и составляют основную работу любого полицейского участка.

 

«Иная жизнь» — так себе сериал и из рук вон плохая фантастика. Что они такое собираются показать, создатели заявляют прямо на десятой минуте первого эпизода. Космический корабль прётся к Пи Большого пса (потому что на Землю шлёпнулся инопланетный артефакт и посылает на Пи Большого пса какой-то странный сигнал), путь должен занять три месяца (неплохо, так-то), команда находится в соматическом сне. Через месяц от начала пути искин будит капитаншу (Кэти Сэкхоф) и объясняет, что у них непредвиденная ситуация. Подводит к голограмме, эм, галактики, тыкает в неё. Дальше следует диалог:

 

Искин: We thought Pi Canis Majoris was here. / Мы думали, Пи Большого Пса здесь (показывает на карту).

Кэти Сэкхоф: It’s not? / Это не так?

Искин: No, that’s an optical illusion. Light from the star has been refracted around this… massive field of dark matter. / Нет, это оптическая иллюзия. Свет от звезды был отражён этим… (показывает на чёрную тучку) массивным скоплением тёмной материи.

Кэти Сэкхоф: How the hell did we screw that up? / Как же, чёрт возьми, мы так облажались?

Искин: Sensors on Earth missed it. / Сенсоры на Земле упустили это.

Кэти Сэкхоф: So, what’s the fix? / Так, какой выход?

Искин: Well, we travel through the dark matter… / Ну, мы полетим сквозь тёмную материю…

Кэти Сэкхоф: Wait, wait. Uh… Blind? We could hit a planet. / Стоп, вслепую? Мы можем врезаться в планету.

Искин: We travel at impulse speed. Not faster than light. / Мы полетим на импульсной скорости, не быстрее скорости света.

Я: What the fuck are you talking about? О.о / Чё за херь вы, блин, несёте? о.О

 

Another Life s01.e01Я столько раз слышала фразу про то, что [наши] сенсоры что-то не засекли, что меня уже автоматически от неё тошнит. Но тут я имею дополнительный вопрос: какие у Земли сенсоры? Что он вообще имеет в виду-то?

И такого там полно в каждой серии.

Что касается физики и принципов организации космических полётов, то образцом для авторов, в лучшем случае, служил первый эпизод четвёртого сезона «Чёрного зеркала», «виртуальная» часть. Что касается фантастических приключений — то тут я, как говорят, ощутила сильные вибрации первых сезонов «Звёздных врат». Я смотрела их год назад, первые сезоны почти невозможно вынести. Всё хорошее, конечно же, начинается намного позже.

Вся фантастика тут плоха. Начиная с халтурного бреда про космические тучки и инопланетную жизнь, созданную по образцам дешёвых книжек 1950-х гг., и заканчивая никакой проработкой мира будущего. Я посмотрела десять эпизодов, я почти ничего не знаю о том, как этот мир выглядит, как он устроен, как работает, чем там занимаются люди и даже какой там хоть примерно год.

А что касается драматической части, то она крайне перекошенная. Хотя бы драма находится в поле компетенции авторов, но они почему-то решили напрочь забить почти на всех членов экипажа. Эти люди выглядят картонными болванчиками, существующими и оживающими постольку, поскольку соприкасаются с жизнью персонажа Кэти Сэкхоф. Вне этого соприкосновения остальной команды как будто не существует, за исключением редких упоминаний каких-то деталей их прошлого — причём выглядит так, будто люди просто случайно об этом проговариваются, а на самом деле им запрещали хоть что-то о себе рассказывать.

В итоге симпатичных персонажей три: врач, второй пилот и искин. Остальные либо раздражающие, либо просто никакие.

Невероятное количество экранного времени уделено однообразным, довольно занудным и быстро приедающимся переживаниям капитанши насчёт её расставания с дочерью и мужем. И всё б ничего, да вот только про остальных людей на корабле нам почти ничего не рассказывают, и кажется поэтому, что то вовсе не люди, что ни о ком они не переживают, никого они не оставили, да и вообще здесь только потому, что должен же кто-то двигатель чинить.

Я не представляю себе целевую аудиторию этого сериала. Авторы, похоже, не представляли её себе тоже.

В итоге комедийный мультсериал «Космический рубеж» — это больше фантастика, чем «Иная жизнь» с её понтами.

 

«Космический рубеж» (в переводе «Кинопоиска» — «Дальний космос», что уже много говорит об этом переводе: «дальний космос» совершенно вне контекста происходящего в сериале) — детище одного упорного человека, который годами рисовал себе мультфильм, придумывал персонажей и их приключения и в итоге сделал нечто очень хорошее. И это хорошее заметили.

Приключения «капитана Гэри» — заключённого на корабле «Галактика-1» за уничтожение 92-х имперских крейсеров и одной мексиканской закусочной (всё случайно!). Компанию ему составляют одинаковые боты, невыносимый робот-компаньон Кэвин, искин корабля, космический убийца с лицом котика и маленькая зелёная плюшка Лунный кексик, способный уничтожать целые планеты. Рано или поздно приключения Гэри достигнут вселенского масштаба и космического уровня пафоса, и может быть, кто-то спасёт мир (я ещё не досмотрела первый сезон, не знаю, может и не спасут).

«Космический рубеж» был создан с душой и любовью и получился замечательным.

Цикл

Рассказ "Цикл"

Уже не новый, но всё ещё самый, гм, отстранённый мой рассказ. С тех пор, конечно, я написала «Восьмое поселение» (например) или «Заброшенную станцию» (хе-хе, «Заброшенная станция»… да). «Цикл» всегда был очень простым по идеи и очень, как бы это, закрытым по структуре. Аутичным.
Таким и остался.

«Взгляд со стороны:

В городе появились голубятни. Год назад их было совсем немного, а этим летом — в каждом десятом квартале стоит голубятня, на каждой двадцатой крыше — маленькие и большие стальные клетки, где воркуют пёстрые глупые птицы.

Мода, как всегда, внезапно родилась и внезапно затихла. А сотни голубей оказались на свободе.

Теперь было не различить, где тополиный пух, а где птичий…»

#10. ***

…зелёная вода захлёстывает борт; слушая указания инструктора, мы заваливаемся на левый бок, и волна бьёт байдарку в дно, а течение протаскивает через порог. Впереди «бочка», и в ней мы неизбежно перевернёмся, увы, нашего умения недостаточно, чтобы пройти её без последствий. Вода захлестнёт, прибьёт ко дну, а спасжилет немедленно вытолкнет наверх, и вот тут надо будет ухватиться за байдарку и с удивлением обнаружить, что весло ещё при тебе, («не упустить весло» — это безусловный приказ телу), залезть в байдарку и подумать: «Кайф».

…зайдя поглубже в воду, я ложусь на спину. Вода подхватывает тело и, медленно покачивая, тихо сносит по течению. В ушах — только шум воды, в поле зрения — безоблачное синее небо и блеск солнца, в воздухе — всё тот же запах воды. Пятнадцать минут совершенного счастья.

Башенка "#10. ***" (рассказ)

…вдохнув ночь, свежую, терпкую, пахнущую кострами, я нахожу на небе Полярную звезду. Я могу найти только её, Арктур и Вегу, но мне хватает. Названия условны, созвездия условны, звёзды вечны — по сравнению с коротким сроком моей жизни. Ночь тоже вечна, и вдыхать её — всё равно, что дышать счастьем.

…посреди февраля над замёрзшей землёй проносится ветер. Первый ветер, приносящий в этом году запах не льда, а моря, воды. Это запах весны; весна приходит в середине февраля, между вьюгами, под сумрачным небом, закрытым плотными облаками, в тот день, когда ветер начинает пахнуть морем.

Вода, воздух, небо… чувствовать, видеть, дышать. Несколько мгновений точно знать, что ты есть, — этого достаточно.

#9. Двести девяносто

Я, наверное, ещё ничего не могу понять, но уже кое-то чувствую:

— чувствую, как тёплая вода скользит, обмывая всё тело, гладит меня, прикасаясь к прозрачной коже с тонкими жилками; вода уже мутная, но это потому, что много всего в ней намешано, и всё это нужно мне, чтобы выжить. Когда-нибудь, на дорогом курорте, опускаясь в ванну с морской солью, чувствуя, как горячая вода забирает тяжесть из моего тела, как соль проникает сквозь загар в кожу, я, может быть, вспомню это чувство, но не пойму, откуда оно взялось;

— чувствую, как плавно меня покачивает, когда стены моего убежища колышутся, как одновременно затруднены и свободны мои движения, когда, преодолевая сопротивление воды, я шевелюсь, устраиваясь поудобнее. Когда-нибудь я лягу спиной на волны тёплого моря, погружусь в воду так, что на поверхности останется только лицо, и, позволив прибою переносить меня с волны на волну, погружаясь в блаженство, я, может быть, вспомню это чувство, но не буду задумываться, откуда оно взялось;
Башенка "#9. Двести девяносто" (рассказ)
— чувствую, как изменённые, искажённые водой проникают сюда звуки: белый шум, музыка, голоса; я пока не различаю их, но вибрации проходят по воде, по моим рукам и ногам; когда-нибудь в толпе на рок-концерте толпа я окажусь совсем рядом с огромным динамиком и, ощутив, как звук проходит сквозь меня, может быть, вспомню это чувство и почти пойму его источник.

Я не могу запомнить нежность этой воды, но когда-нибудь, может быть, она будет возвращаться ко мне в простых ощущениях тепла, лёгкости, вибрации — маленьким чудом в обычном мире. Когда-нибудь так будет, когда мне придётся покинуть эту воду, много лет спустя после этого момента, момента моего рождения.

Коллекция Крапивника

Вики-манифест 2.0

 

Сим объявляем, что

Свобода есть высшая ценность, и нет ценности выше, чем свобода,

 

Что

Смерть есть право, но не обязанность, и каждый волен выбрать жизнь или смерть, и никто не может лишить другого права на сей выбор,

 

(Бессмертие для меня и моей кошки!)

 

Что…

«Коллекция Крапивника» — артефакты её общения с «контуром» в день, проведённый на лунной базе. «Коллекция» хаотична и бессистемна. Может ли она дать представление о последних часах жизни Крапивника, о чём та думала и что пыталась осознать?

Вовсе нет.

Но всё это по какой-то причине оказалось ей интересно.

================

Дополнение к нео-татибам и «Лунному семени». Маленькие кусочки того мира — отрывки, осколки, воззвания.

#8. Вверх

Ночной сторож брал традиционную мзду: за бутылку любого крепкого алкогольного напитка, объёмом не менее литра, он пропускал жаждущих в парк аттракционов после закрытия.

Карусельщик же не пил и потому брал деньгами или ценными предметами.

К нему нужно было явиться заранее, днём, и изложить свою проблему: если уж вы дошли до того, чтобы поверить диким слухам, отправиться к незнакомому работнику физического труда и открыть перед ним душу ни с того, ни с сего, значит, вам в самом деле нужна помощь. Так примерно рассуждал карусельщик, ощупывая цепким неприятным взглядом очередного просителя; выслушав рассказ, он выносил решение об оплате и назначал день, точнее ночь, следующего «приёма».

Некоторые, я слышал, так и не решались прийти во второй раз; а мне, кажется, терять было совсем нечего: я пришёл.

Хмурый сонный карусельщик покинул свой вагончик и в свете припасённого узкого фонарика пересчитал деньги, затем открыл мне проход к Колесу. У карусели было какое-то официальное название, но чаще её называли именно «Колесом», намекая, что больше всего напоминает она карликовое колесо обозрения — всего десять кабинок и подъёмом не выше четвёртого этажа, многого с него не увидишь. При этом детей туда не пускали, крепления в кабинках были рассчитаны на взрослых. Понятно, что с такими техническими данными большой популярностью Колесо не пользовалось.

Я сел в нижнюю кабинку и пристегнулся; карусель поплыла. И я тоже поплыл, успев удивиться безмерно — при всём моём «нечего терять» я не верил до конца, что это действительно работает.

Кабинка проплыла десятую часть, и я увидел отметку на столбе, вкопанном метрах в трёх от ограды: толстую белую черту, светящуюся в темноте, и цифру «1».

— Один.

Немного огней вдали, вот и всё, что видно с такой высоты. Первые признаки — сухость во рту, тошнота по утрам, металлический привкус.

— Два.

Башенка "#8. Вверх" (рассказ)

Всё меняется, огней всё больше, и кажется, можно узнать улицы, что светятся там. Первые признаки превратились в первые результаты — не те кривые, не те значения, не те снимки. Всё не то.

— Три… Четыре!

Огни сливаются в ручьи, ручьи — в реки, те впадают в моря. Мировой океан света ослепляет мои несчастные глаза. Результаты анализов стали курсами лечения, кожа меняет цвет, становится жёлтой и синей — это от уколов, зубы крошатся, я не умею глотать таблетки. Выпадают волосы.

— Пять…

Океан света перерождается в настоящий океан. Затухание. Угол зрения снова меняется…

— Шесть.

…уже ничего не будет, темнота. Все огни погасли, и опять видна эта демаркационная линия — отделяющая жизнь от того, что я называю смертью.

— Семь?

Неужели всё снова? Снова наращивать плоть из одной единственной клетки, снова пробираться по пульсирующему туннелю к свету (хотя откуда мне знать, что он называется «светом»?), а потом… столько времени даром! Верните мне меня, меня самого, я хочу всё помнить!

— Восемь.

Мягкие руки закрывают мне глаза. Я чувствую, темнота нежно улыбается мне. Ещё немного.

— Прыгай!

Я выкатываюсь из кабинки, и она снова плывёт вверх, к огням. Боль сгибает меня пополам, и в носу появляется знакомая влажность, сейчас пойдёт кровь.

— Никто не обещал, что будет легко, — слышу я суровый голос карусельщика. Он хмурится, разглядывая, как я корчусь и тяжело дышу, справляясь с приступом. — И исцеления тоже.

— А что же?.. — выдавливаю я.

— Смирение, — бесстрастно отвечает он. — Знание. Уверенность — на этом всё не кончается, движение продолжается дальше.

И, кажется, в последнем он прав: я по-прежнему слышу поскрипывание Колеса. Оно продолжает вращаться.

Трофей

«Трофей» — маленький рассказ, написанный много (правда много) лет назад по двум картинкам. Была у меня такая история: писать по картинкам, скорее для практики, чем для смысла.
Из того, что я по картинкам написала, выжило немногое, по очевидным причинам. А года два назад, разбирая старые тексты, я нашла «Трофей» и к удивлению поняла, что он неплох. Отредактировала, кое-что исправила, нарисовала для него мою собственную картинку вместо двух чужих.

«— …Я привезла её в качестве трофея.

Помощник посла едва заметно дёрнулся. Хорошая у него выдержка, но всё же на мгновение на его лице мелькнули и изумление, и страх. Я им сейчас сломаю всю многолетнюю работу.

Но Ракату Тимо продолжал благожелательно улыбаться. Они наследовали от предков-варваров в качестве этической нормы понятие добычи. Всё, что вы нашли, спасли, завоевали, захватили, принадлежит вам. Моя фраза не только не спугнула посла Ракату, но и должна была настроить его ко мне положительно: удачливых любят, я удачливая, я смогла добыть ценное приобретение, живое разумное существо. Добыть и привязать к себе…»

#7. Винил

Один человек долго думал, что ему написать про счастье. С одной стороны, он был уверен, что счастья нет, с другой, что оно есть, но не у него. Парадокс занимал его ум, а его сердце было свободным и потому отвлекало, беспокоило и задавало уму глупые вопросы, перед которыми тот пасовал. Тогда человек — его звали «Некто Ю.» — решил занять сердце и освободить ум, чтобы привести таким образом себя в состояние, необходимое для решения задачи.

Башенка "#7. Винил" (рассказ)

Некто Ю. отправился искать предмет для помещения его в метафизический центр своего сердца. Для этого он вышел из дома, раскрыл цветной зонт и прислушался к стуку капель по натянутой ткани зонта. Капли выстукивали «Реквием» справа и «Боса-Нову» слева. «Боса-Нова» у Некоего Ю. была дома — на маленькой односторонней виниловой пластинке на тридцать три оборота, а «Реквием» был у него на работе — на блестящем пиратском компакт-диске. Некто Ю. задумался, применимо ли в принципе к «Реквиему» понятие пиратской копии, и повернул в сторону «Босу-Новы». В это время в Великом Ничто менеджер маленькой голубой планеты 13-го типа под кодовым названием «Земля» зевнул и не глядя сбросил со стола два листа бумаги в мусорную корзину. И два человека на маленькой голубой планете 13-го типа стали свободными, а их судьба утратила имманентно присущее ей предопределение. Тогда «Боса-Нова» стала громче, а поющие её капли выстроились в длинную цепочку верного пути. Где-то на том конце пути Некоего Ю. ждало счастье. Оно займёт его сердце, его ум и его самого, а мы так и не узнаем, почему счастье приходит под звуки «Босы-Новы».