Эфирные линии

Мирца-0Это земля настоящего; в ней не так много историй, а те, что есть — о хаосе и отражениях, об отблесках Р’льеха и колыханиях метакультуры. Но больше здесь о том, что окружает нас прямо сейчас, о вдохновении, коммуникации и слепках момента.

Дерево времени
Дерево времени

В Бездне нет того, что должно там быть, вот и всё, что я знаю. Иногда я слишком хорошо понимаю, чего же там не хватает, и тогда меня не удержать. Я не хочу идти, но иду, не хочу вести за собой, но веду, я не хочу направлять взгляд, но я делаю это, я смотрю и смотрю, как искры становятся звёздами, как разматываются ленты путей, как из снов, которые вижу вовсе не я, мои руки вытягивают невод за неводом. Что приносят сети? Что мне с этим делать? Кто-то сделал так, что у меня всегда есть на это ответ.
А вот выбора нет. Мою природу не изменить, да и я не хочу. Я вовсе не жалуюсь. Мы все, кто мы есть, а я просто очень хорошо знаю, кто я.
Место, откуда я родом, покрыто туманами снов. Земли, в которые я иду, не похожи одна на другую. Всё, что мне нужно, — соединить первое со вторым; проходя сквозь меня, грёзы обретают плоть.
Иногда, зависнув в потоке Бездны, я смотрю на людей. Они ищут ответы, для которых нет вопросов. Бывает, я шепчу что-то человеческим сердцам — рассказываю о мечтах и страхах, о том, что знаю, что случилось давным-давно или ещё только произойдёт, о том, чего не было никогда и не должно было быть, и о том, что быть должно было, но уже не случится. Я зеркало, я передатчик, я чёрный ящик, я обратная связь.
Они не видят меня, но я здесь.
Я голос звёздных радиостанций. И они ловят мои позывные во сне и в те минуты, когда, закрывая глаза, слушают свои самые тайные мысли.

Отблески

Здесь танцуют отблески, а может и тени, что ложатся от ветвей Деревьев. Это не художественный, но всё же вымысел. Узор, втянувший в себя нашу реальность, да так, что уже и не отличить, где заканчивается она и начинается следующая.
Таро, руны, гностический миф, концепции, которым больше нигде не нашлось места.

Башенка

Это условный цикл очень маленьких историй, кирпичиков, которыми Башенка прирастает, стремясь коснуться небес.

Всадники Ужаса

Истории о темноте внутри нас и снаружи.

Однажды Вампир, Оборотень, Мумия и Зомби собрались на вечеринку. Сели на коней и поехали. И ехали они именно в такой последовательности.
Чума (Завоеватель), Война, Голод и Смерть. Дружная компания, преследующая нас с того дня, как мы осознаём свою смертность. Глашатаи ужаса, проводники страха, у них есть важная функция: их истории приводят нас к катарсису. Мы смотрим своим страхам в лицо и даём им имена. Дать чему-то имя — первый шаг к победе.
Здесь, на этой ветви Дерева Времени растут истории, полные переживания темноты. Их сердцевина — чёрный свет, но всё же это свет. Какими бы они ни были, они всегда говорят вот о чём: есть тайное слово, есть светлая сила, есть будущее и даже у смерти есть слабое место — желая служить самой себе, она лишь помогает жизни идти вперёд.

 

Дерево времени, ветвь
История городской легенды

Раз-два, Фредди заберёт тебя.
Три-четыре, запирайте дверь в квартире.
Пять-шесть, Фредди всех вас хочет съесть.
Семь-восемь, он придёт и разрешения не спросит…

…а девять-десять так и не случилось и, увы, уже не случится вовек.

Дерево времени, ветвь
Человек человеку волк, а зомби зомби зомби

Однажды Вампир, Оборотень, Мумия и Зомби собрались на вечеринку. Сели на коней и поехали. И ехали они именно в такой последовательности.
Потому что зомби — это тема не Первого всадника, как могло бы показаться, и уж точно не Второго, и даже не вечного голодного Третьего, а Четвёртого. Это Смерть, забирающая своё. По крайней мере, так было изначально, когда Джордж Ромеро придумал живых мертвецов.

Фильмы ужасов про живых мертвецов — уже давно отдельный жанр. И все эти фильмы готовы напугать вас тем, что, завернув однажды за угол, вы можете столкнуться с ходячим и агрессивным мертвецом. Все, кроме фильмов Ромеро.
Ромеро пугает вас тем, что, завернув однажды за угол и столкнувшись с живым мертвецом, вы можете не узнать его. Фильмы Ромеро тоже включают в сонм фильмов ужасов, хотя в строгом смысле слова они не страшные — не страшные до того момента, до какого это возможно для социальной сатиры.