Материалы сайта предназначены для лиц старше 18 лет.
Движок сайта использует куки в своей работе. Продолжая использовать сайт, вы соглашаетесь с принятой на нём политикой конфиденциальности.
…И ты увидишь: тех пыльных зубастых зверьков, что обитают по краям обочин, голодных призраков, ждущих в подворотнях, светлых дев, сдувающих с ладони пыльцу, беглые граффити, духов-привратников, гениев метро, говорящих животных, равков, фавнов, щино, вил и змей. Но смотри осторожней: когда ты видишь Туманы, они начинают видеть тебя.
==========
Бо́льшая часть событий «Обителей», основной дилогии о Яви и Туманах, всегда происходила в Городе. Его дух в моей крови и в моей фантазии. Но однажды границы Города для меня стали шире. Если смотреть внимательно, всё вокруг может стать намёком на волшебство. Разномастные двери, глюки билетного автомата и необъяснимые странности архитектуры. Каждая маленькая история здесь родилась из такого намёка.
Персонажи «Другой химии» — «растения», по-своему преодолевающие ту пропасть, что отделяет их от людей. Невозможность настоящей близости с другими. Каждый из них отличается, и именно поэтому оказывается замешан в события истории. Их жизни — это ещё и окошки в то, как устроен та версия нашего мира. От начала века до его конца. «Чужие» героев отличаются тоже — одна специфическая черта объединяет их, таких разных, одно специфическое желание делает их непохожими на прочих «чужих». Тех, что замкнуты на переработке реальности в принципиально новую информацию. «Чужие» — такие же герои этой истории, как и их «растения». То, что мы зовём «чужим», хочет быть видимым не меньше нас самих. Быть увиденным хоть раз по-настоящему.
«Чужой» Елены по-прежнему таился на глубине. Он даже перестал стучать в стеклянную стену, хотя книжный хаос, что он чувствовал каждый день, как только Елена входила в кабинет, привлекал его почти нестерпимо. Это не была эмоция, это была жажда, о которой много могут рассказать «растения»; такая острая необходимость выплеснуть, выдохнуть, извлечь из себя идею, образ, действие, которая почти убивает тебя, не даёт дышать, давит на череп изнутри и сводит судорогой пальцы. Эта жажда — это переживания «чужого», но они отдаются в человеке и выливаются в приступ. Но даже на своей глубине «чужой» продолжал шпионить за жизнью Елены — как поступали все его сородичи, собирая впечатления для «выдоха». Он внёс в свой каталог человеческих натур хозяина квартиры и знал о том больше, чем знала Елена. «Чужой» знал: очень скоро ей понадобится его помощь, так что он копил силы. В то же время «чужой» хозяина дома уже почти подготовился к своему «выдоху». Для него это был медленный подъём из глубины, сытое впитывание информации, тщательно собранной за время отдыха. И в этот раз ему не пришлось долго искать объект приложения своих творческих усилий. У этого «чужого» был особый взгляд на мир, ещё более сумасшедший, чем у «чужого» Елены или у некоторых прославившихся «растений». И, чуя сопротивления своего носителя, он немного ускорил «выдох», чуть-чуть подкорректировал расписание и явился в мир до того, как хозяин квартиры успел ему помешать. Хотя по правде, никакие усилия не могли бы сдержать жажды, что питала эту тьму.
«Капли дождя» — тот самый рассказ про Республику, который был написан до основного текста и на БК с темой «Письма и билеты». И там действительно есть и письма, и билеты. И верстать контрольные купоны к последним было для меня отдельным удовольствием. (Невероятно, что больше всего я обожаю то, что люди часто не любят — редактирование и вёрстку.) Рассказ открывает и на текущий момент закрывает арку двух второстепенных героев «Предсказания признаков». Поскольку создан он в грустное время, то темой оказался проблеск надежды меж туч. Вечный дождь, что смывает печаль.
Марена должна лечь в крипту и уснуть волшебным сном на десятки лет, чтобы её искра подпитывала волшебство её семьи. Таков упырский дар чаровского рода Стрельцов. С самого детства Марену стерегут, и для неё поездка на практику в глушь — целое приключение. Наверное, судьба существует, именно в этой глуши посреди нигде она встречает исторагента Леоша Змия, бредящего Событием, изменившим мир, лабиринтом, в котором родилось волшебство, и вечным дождём, что девятьсот лет не затихает над лабиринтом. Лабиринт — либо смертельная ловушка, либо единственный выход, зависит от того, во что веришь. И, может быть, «те, кто пролагают меж нами границы, будут смыты этим дождём».
Я написала фантдетектив, хотя во второй части не до конца уверена, потому что детектив попыталась написать впервые. Но там точно есть преступление, расследование и наказание. И фантастика (ненаучная).
«В научном институте, где с помощью игр предсказывают события и даже влияют на законы, в новогоднюю ночь убивают человека. Среди сотрудников института такая концентрация аугментированных, какую мало где найдёшь: чаровство и техниция работают здесь на равных. И потому вмешательство в расследование специального отделения неизбежно. По стечению неприятных обстоятельств Александре Ожеговой, оборотнице, работающей в институте, навязывают участие в этом расследовании. Чему она далеко не рада: предпочла бы не искать убийцу среди своих друзей, коллег и знакомых. К тому чем дальше, тем больше неприятного всплывает: мухлёж с отчётами института, нелегальные образы, замшелые традиции, всё ещё способные испортить людям жизнь, научное соперничество и безумные родственники Александры. Всё это как-то связано? Или же, как говорит её новоиспечённый напарник, в любом расследовании всегда слишком много информации, чтобы, в конце концов, было что отвергать?»
=======
В.: Сколько занимает работа над произведением? О.: Работа над произведением занимает вечность.
Или так, в духе старой шутки про Винду: сколько найдёт времени, столько и занимает. То, что превратилось в сеттинг Алхеринги, я стала придумывать лет в четырнадцать или раньше. Осталось ли что-то общее между тем, с чего всё началось, и тем, во что оно превратилось? Кажется, слово «время». Оно было и там, и там. (Но изначально это была такая типичная гностическая космогония, в которую прилично верить только подросткам. Поддельные творцы, зло и добро, бла-бла-бла.) Сеттинг для фантдетективного романчика (по моим обычным объёмам он именно такой — с уменьшительно-ласкательным суффиксом) родился после того, как я написала одну из фальшь-рецензий, это был пост от 21 ноября 2011-года. Я сама только что узнала эту дату. Роскошно. То есть я думала, сейчас приведу обратный пример, но нет, это обычная история о том, как сильно заранее я начинаю придумывать тексты. В общем, это было начало; что-то общее между тем, что было, и тем, что стало, существует, и больше, чем одно слово. Но по-настоящему я придумала сеттинг, когда написала рассказ по нему, это было для Прикла, это был Большой кусь… куш в конце 2023-го, и я уже знала примерно, о чём буду писать дальше. Кто герои, в чём их проблемы, чем занимаются, чего хотят. И потом — чем всё (примерно) закончится. И вот тут, да, всего-то ничего прошло по моим меркам от придумки сюжета до начала исполнения. (Там есть романчик, есть рассказ, и будет ещё один длинный текст — когда-нибудь никогда.)
Я только редактирую быстро и с удовольствием. Я придумываю годами и пишу тоже небыстро, если только мне нужно уложиться в график (как и с «Ёксамдоном», почти 400 тызов я написала по графику за девять недель чисто набивки текста, плюс построение сюжета (и фабулы) до того и редактирование — вот сейчас). Получившаяся история мне нравится, но всё же по-настоящему, гм, метасложной её не назвать. Правда, когда подхожу к этапу «линия событий и гоу набивать текст», я уже знаю про будущий сюжет очень и очень много. Остаётся это записать. Но вообще с моими скоростями и дотошностью на самиздате я бы не выжила. 🤪
Я собрала написанные за годы рассказы под одной обложкой (литрес, ЛМ, АТ). Они по-прежнему размещены на АТ, ЛМ и сайте и по отдельности, но в сборнике новая редакция, помимо исправленных ошибок, что-то может (незначительно) отличаться.
Одиночество непохожести, невозможности найти хотя бы второго того же человека, не идентичного, конечно же, но достаточно близко — вот это сводит с ума героя «Другой химии». Его жажда близости всегда неутолима, а ветви — как бы далеко он их ни тянул — ощущают лишь пустоту. И когда он начинает подозревать, что всё не совсем так, что в его прошлом есть то, что он сам не может вспомнить, он, конечно же, пускается на поиски. В свой маленький (или не такой уж и маленький) квест. Но находя других — тоже потерявших кусок своей памяти, людей, очевидно связанных с ним, он каждый раз получает отказ. Никто не хочет помнить, как будто нечто забытое несёт в себе ещё и опасность. Подходя ближе, одинаковые полюса тут же отталкивают друг друга. Найти того, кто похож на тебя, и ощутить с ним близость — совсем не одно и то же.
«Я могу восстановить абсолютно всё — загрузиться из бэкапа, как сказал бы Тит. Я воскрешу «чужого» Бомбы, и Лео снова станет самим собой, его бедный разум вернётся к нему полностью. Я могу… Я вижу себя. …Как мне ответить на вопрос, что мною движет? Раньше это всегда был страх одиночества. Да он и остался. Жажда мести? Или может быть то, во что я никак не могу поверить до конца? То, что у меня было и было отнято? Ведь… есть ещё кое-что, что я теперь помню — стоя перед изменчивым, подёрнутым рябью пейзажем, под проливным дождём, под палящим солнцем, метановым снегом, звёздным ураганом. Я помню, зачем звонил Третьякову — кого я хотел привести в сообщество. (И тогда Первый добрался бы до неё — через меня. И мог бы добраться до многих и многих, у его жадности не было границ.) Она забыла меня — на время, как и я её. Но теперь-то я помню. Я помню также, к чему мы все подошли, к какому этапу Великого Деланья, перерождения души, кем мы становились. Помню, к чему подошёл я. И что утратил. И я думаю, смогу ли я обрести это снова, если потяну за серебряные нити? Кем я стану после и буду ли ещё способен на… Не потеряю ли я что-то незаметное, но слишком человеческое, если дам «чужому» волю?»
Я загрузила на площадки новую редакцию «Другой химии», поэтому я буду периодически про неё упоминать. Чтобы зря не пропало.
Когда я её читала в этот раз, поняла, что мало что о ней помню. (Как только я решаю, что история наконец-то закончена, разум сдвигает её далеко в архив, чтобы освободить место для новых, конечно.
Забавно, в мифологии «Другой химии» «чужие» на это неспособны. Они помнят всё, для них нет ни времени, ни забвения.)
Осталось в основном вот что: тогда мне хотелось рассказать о тех, кто не вписывается. И это одиночество — тотально, потому что «растения» не могут найти общий язык не только с людьми, но и с другими «растениями». Как будто каждый из них должен расти на своей клумбе, не соприкасаясь с другими даже корнями. Каждый должен быть уникальным в своём роде.
Одиночество непохожести, невозможности найти хотя бы второго того же человека, не идентичного, конечно же, но достаточно близко — вот это сводит с ума героя «Другой химии». Его жажда близости всегда неутолима, а ветви — как бы далеко он их ни тянул — ощущают лишь пустоту.
И вдруг — вдруг — он узнаёт, что всё не так. Что у него было желаемое, и было у него отнято, а он даже не помнит об этом.
«Тогда почему вы здесь?»
«Я не знаю!»
Ложь. Я знал. Я отчётливо слышу, как лживо звучит мой последний ответ. И удивляюсь, почему доктор не понял этого. Или понял, но не подал вида? Ему был нужен мой ответ, а не то, правдив он или лжив. Он в принципе знал, с кем связывается.
А я в свою очередь знал, почему был там: в том доме, с теми людьми. Я шёл туда с одной только целью, с самого начала я знал, чего жаждет моя душа и, кажется, жаждет мой инопланетный подселенец. Удивительно, но иногда он разделял мои чувства.
И меня, и его уже много лет мучает одна и та же жажда.
И прокручивая в голове своё первое интервью с доктором, я невольно возвращаюсь к моменту, когда, должно быть, эта жажда и зародилась во мне… в нас.
Этот рассказ я писала (то есть дописала, но начато там было вряд ли больше страницы — по обыкновению в таких случаях) в Сапсане, которые отходил тогда в шесть утра. Так что в голове у меня был туман полусна, а под конец мне стало жутковато от того, что я пишу. Не страх, а такое ползучее неприятное чувство холодка появилось.
==========
Я думаю*, что писала «Внутри — туман» на тот единственный отбор Самой страшной книги, которые подарил мне ещё рассказ про не-грибы и «Муравьи играют в волков». Конкурсную версию, где в конце Алонсо погибает. Но я сразу же написала и другую, потому что почуяла: это не может быть концом. Муж тогда прочёл обе и сказал, что это герой так хотел жить, что переиграл концовку своей волей. Ну, да, в чём волкам в том мире не откажешь, так это в желании выжить.
(*Реально «думаю», уверена я только в «Муравьях…», но рассказов было три и больше ничего не подходит. 😅)
Александр Авгур (канал «СТРАШИЛА») сделал очень атмосферную озвучку одного из моих рассказов, «Синяя лошадь и компания» — о духах прошлого и последнем чуде.
Озвучка: вк / ютуб. Рассказ (в чуть другой редакции, в грядущем сборнике* будет новая): сайт / ЛМ / АТ.
*Да, я почти уже сделала сборник рассказов, чтобы всё накопившееся было под одной обложкой. (Распечатаю себе и буду радоваться, ахахаха.)
«Люмен опять увидела клетку: в этот раз та была похожа на огромную бутыль с очень узким горлом, не из стекла, а из алмаза, двойное дно заполнено шевелящейся биогущей, из которой в иные дни рождались куски светобогов на замену частей, отданных в жертву Очагу. Люмен помнила ту левую руку, что прирастала к ней две недели, тонкие нити, протянувшиеся между кусками плоти, соединение — не шов, не осталась ни шва, ни шрама — но что-то выстроенное иначе, чем остальное тело. Что-то, что ощущалось до сих пор внутри плеча. Память об отнятом. Мласгал спрашивал её о руке. Он спрашивал её о глазе. И о лёгком, что было вырезано в обмен на разразившийся через сутки оглушительный ливень. Мласгал спрашивал: была ли в этом логика? Симпатическая магия? Разве за ливень должны отвечать не, например, почки или слюна? Очаг — это жребий, ответила ему Люмен. Это судьба. В нём есть логика — но он же и хаос. И всё это — итог квантовых вычислений. Наша религия не случайна. Она не фантазия. Она — подробный и аккуратный расчёт. Ведь ливень пошёл, разве нет?»
Морем всё начинается, им всё заканчивается. Оно было там всегда. Будущее неизбежно как гравитация. Можно принять миллион законов, запрещающих гравитацию. И потом пойти на крышу небоскрёба и опробовать, как они сработали. С будущим то же самое. Можно попытаться ненавидеть его, отсрочить, запретить, можно ждать его или бояться, приветствовать его, мечтать о нём и предпринять относительно него ещё множество самых разных действий. Даже попытаться предугадать, рискуя получить приз им. Переслегина. Одного не выйдет: избежать.
«Итак, из шлюза они вышли на берег моря. Первого моря и последнего.»
Оно приходит — неизбежно и внезапно, как смерть к Берлиозу. Таково уж было его будущее. Оно жестоко, если ты позволяешь себе стать ничтожеством, что его недостойно. Но остальных — остальных оно ждёт там, где пройдут десять тысяч лет, далеко, ждёт, чтобы станцевать с нами среди звёзд, на берегу вечного моря.
Пути писательского воображения сложны, загадочны и непредсказуемы. И не то чтобы поддаются контролю. Я пишу в «сериальном» формате (я ещё сформулирую и напишу об этом), который сложился у меня задолго до того, как сериалы победили всё, кроме игр. Так работает моё воображение: собирая истории из кусков. Хоть это бывает и редко, но я могу даже рассказ превратить в историю в рассказах.
И вот однажды я написала финал.
Не было больше ничего, только то, как всё заканчивается на берегу моря. Чем заканчивается. И для чего всё это было.
Но я, конечно, стала думать, что же должно случиться, чтобы привести к нему.
Я думала, и думала, и сперва написала «Амут» — вторую главу.
(Она была рассказом на далёкий отсюда Колфан, но в рассказе получилось сто тысяч знаков, и когда я написала первые сорок, а это всё ещё не была и половина сюжета, я поняла, что нужно написать что-то другое. Написала тогда «Хозяйку перехода».)
Прошли годы… гм.
В прошлом году я написала первую главу:
«Винни принёс на ужин три огромные птичьи ноги, купленные в роболотке прямо у спуска в канализационный туннель. По заверениям администрации Берри, граждане, выпавшие из социального рейтинга, в урбапланировании не учитывались. Та же администрация прозорливо размещала весь дешёвый стрит-фуд в стратегически важных местах — поближе к покупателям. Например, к «выпавшим из рейтинга» флибустьерам. Они учитывались, когда приносили пользу, и нет — когда город должен был бы принести пользу им. Почему «флибустьеры»? Потому что бороздят моря говна. Гордое самоназвание. Жители Настоящей Берри, города под небом, называли их новыми крысами или какашечными аллигаторами — каллигаторами. Для флибустьеров жареные птичьи ноги из роболотка будут деликатесом. Противно, думал Винни, но так и есть. А эти ноги ведь даже не на птицах выросли.»
(В слегка сокращённом виде и с вырезанными обещаниями остального сюжета, стала рассказом на Большой куш прошлого года, а потом в том же сокращённом виде вышла в сборнике.)
Написала первую главу и поняла, что настало наконец время написать всё остальное. В общем, сперва я придумала финал. Я поняла, что это будет за история, поняла, чем она закончится, и написала. Этот монолог — подсокращённый и причёсанный — действительно есть в финале «Нет следа». И то, что происходит в финале, — это ровно то, что я придумала заранее, то, о чём эта история. О том, что приходит неизбежно.
Так что я отправила героев к берегу моря, ведь космос — это разлитая в пустоте чёрная вода событий, в нём прошлое и будущее могут быть любыми, а настоящего нет. Есть только то, что мы способны увидеть, исходя из своих ограничений. И если мы забываем что-то, то это навсегда.
Я хотела написать эту историю очень давно, и всё дело было в береге моря. Морем всё начинается, им всё заканчивается.
«Нет следа» — история о людях в лоскутном мире киберпанка, которые стремятся к одному и тому же спасению.
Винни и его сестра Долли — пленники корпоративной лаборатории. Здесь Винни превращают в то, чем никто не хочет быть, а Долли признают дефектной.
Йоргос, аспирант-антрополог, покидает Город Университет и цивилизацию, собираясь исследовать жизнь мелкой секты. Но вскоре Университет меняется неузнаваемо, а Хенна, дочь вождя секты, увлекает Йоргоса в лес настоящих превращений.
Люмен — последний осколок Светорода, обители квантовой магии. Кто-то скажет, что она не совсем человек, а те, кто уничтожили Светород, — что не человек вовсе. Люмен разбудит рукотворное зло, чтобы обрести свободу для себя и не только.
В конце они встретятся в центре континента, в месте, где лежат начало трёх линий событий и их неизбежный исход.
«Добравшись до первого дерева, он схватился за него обеими руками. Казалось, не луг перешёл, а перебрался через озеро лавы по тонущим, плавящимся под ногами камням. И обратного пути уже нет: нет больше камней, лава поглотила их, сделала частью себя.
Йоргос прислонился к дереву лбом и вспомнил: он уже делал так раньше, в Университете. Повернул голову направо, как тогда, уверенный, что вот сейчас и увидит Хенну, но никого там не было. Хотя…
Чуть дальше, в шагах трёх от него, из тьмы леса выделилась тень, и звёздный свет тут же охватил её, заструился, превращая силуэт в существо сродни медведю, поднявшемуся на задние лапы. Сродни, но всё же не совсем: тёмный волос, покрывающий тело, не походил на мех, уж точно не на медвежий, и морда была плоской, зато круглые уши, и лапы с толстыми когтями, и осанка, эти опущенные плечи, смещённый центр тяжести… и то, как оно переступало с лапы на лапу… и глаза — медвежьи глаза.
И снова — никакого страха. Как и тогда, на озере — никакого страха. Напротив, уверенность, что всё будет правильно, и было правильно, и сейчас, в момент между было и будет, в момент без названия, не имеющий измерений, в точке прокола между…
Всё правильно.
Ему померещился звук: будто он, звук этот, не был поглощён инерцией воздуха, не растаял в положенное время, а хранился в каком-то… кармане и вот теперь только выбрался из него. Чтобы попасть в уши Йоргоса — последние ноты молитвенной песни общинников.
Существо вздохнуло, открыло пасть — зубы были человеческими, если не считать слишком длинных клыков — опустилось на четыре лапы и пошло прочь, через луг, омываемое звёздным серебром. Сзади у него печально висел, подпрыгивая при каждом шаге, маленький медвежий хвостик — трогательный и…
Йоргос закрыла глаза. Открыл — существа не было видно.»
Что есть в этой истории:
— киберпанк, — пилотируемая меха, кибернетические оборотни, люди с искинами в голове и боги квантовой магии, — космодром, — плавящая чума, обрётшая волю и намерение, — мечты о будущем, — путешествия через континент, — любовь — и берег моря.
Для одной штуки, которую я собираюсь написать — я всегда что-то собираюсь написать, что-то пишу и что-то заканчиваю, что-то придумываю, и меня это устраивает… Для одной штуки, которую я собираюсь написать, нужно было придумать ММОРПГ. Когда нужно придумать сеттинг — на основе чего-нибудь, без основы, из какого-нибудь сора, из сора, про который очень стыдно говорить, — когда нужно придумать интересный сеттинг, мой муж знает, что делать. Я придумываю сюжеты и людей / не-людей, а Гриша может отразить все кратные множества друг на друга и придумать ещё один мир, в котором что-то есть. Я рассказала ему про ту штуку. А он как раз кое над чем думал. И потом вместе мы создали Пальфанъ. Мир, в котором исторический процесс споткнулся и топчется на месте. Здесь живут восемь фэнтезийных народов — а когда-то существовала основанная «звёздными богами» единая Империя. Теперь то, что осталось на её руинах, не совсем знает, куда же ему податься. Каждый из восьми народов имеет свои отношения с историей. Кто-то живёт в настоящем, пытаясь самим собой сдвинуть его в будущее. Кому-то был даден дар стирать события из памяти человечества. (Но игровой баланс тут точно есть, и хорошо, что не мне его рассчитывать. Потом я что-нибудь для этого придумаю. Или ничего.)
Нейросети сгенерили нам арт, я сделала остальное — и собрала презентацию о том, что это за мир и какие существа в нём живут, и ещё немного про игру: сама презентация (70 Мб); проект — behance / dprofile
Написала про три дня сурка — «День сурка», «Зависнуть в Палм-Спрингс» и «Перезагрузку», про игры и про то, где же ответ, почему такие вещи происходят и что с ними делать.
