Страница 1 из 8
1 2 3 8

Пятёрка по человечности

Про сборник «HOMO (невероятная фантастика о человечности)»
(Прочитано в марафоне Лит_Рид (осень ’21).)
Сборник — 15-й выпуск крафтового литжурнала «Рассказы» (кстати, если вы любите рассказы и вам их вдруг не хватает в круговороте дней, «Рассказы» — один из вариантов, где их можно почитать; «голактегами» вас тут точно не накормят).

Пять рассказов о том, с чем едят человеков; как и обещано в аннотации, истории очень разные, четыре — фантастика (соц./НФ), и ещё один — я бы сказала, сказка. Так что здесь есть:
— рассказ о том, как заводится в ком-то человечность (я не могу удержаться, у меня есть сравнение для этого, уже попользованное, но он слишком мне нравится: неотвратимо заводится, как хеприйский червь);
— рассказ о том, как она исчезает;
— о том, как непонимание приводит к пониманию;
— а жестокость уничтожает будущее;
— и сказка про аленький цветочек, только наоборот.
Так что шанс найти рассказ, который придётся по душе, вполне неплох.

Что можно найти в сборнике:
— уровень стиля и драматургии от хорошего до отличного;
— вопросы и темы, о которых стоит задуматься (например, как раз о том, что делает нас людьми, а что — нелюдями);
— инопланетян самых разных форматов, искусственный интеллект, обрётший сердце, живые города и людей с их достоинствами и пороками;
— любовь, привязанность, боль и вину, которая вряд ли когда-то утихнет;
— и ещё немного юмора;
— возможность познакомиться с творчеством пяти разных писателей и писательниц.
Единственный недостаток, который я могла бы придумать, — следствие формата; я знаю, что многие любят читать в первую очередь длинные вещи, романы и циклы романов, и конечно, рассказы — это совсем другое (да, я Кэп); так что если вам вдруг захочется больше узнать, допустим, о мире живых антропоморфных городов, то придётся положиться на собственное воображение.

Эхо Ассамблеи: корабль Тесея

Вообще история про корабль Тесея не имеет решения в рамках той логики, внутри которой родилась; но мы-то живём уже попозже Аристотеля и других и знаем вещи, которых они, возможно, и вообразить не могли (и, конечно, не были в том виноваты). Так что сходу можем, например, придумать два решения проблемы. Первое годится вне зависимости оттого, о чём на самом деле идёт речь, второе будет иметь вариант попроще — если речь о корабле, т. е. о вещи, и посложнее — если речь о том, о ком для нас теперь история на самом деле, о разумном существе (для простоты: о человеке / людях).

Во-первых, важная оговорка: мы понимаем теперь, что вещи, а тем более субъекты, не состоят только из материи, есть ещё и информация, где бы и в чём бы она ни содержалась. Так что мы определяем вещь как носитель инфоконструкта (например, «корабль Тесея»), который с ней связывают те, кто способен воспринимать и создавать информацию. Субъект, очевидно, и есть тот, кто способен воспринимать и создавать информацию, в том числе принципиально новую, и связывать инфоконструкты с вещами и субъектами.

Во-вторых, пункт номер один: время не обязано быть линейным (одномерным). В нелинейном и энмерном времени субъект / вещь остаётся собой от рождения/создания до распада, пока носитель инфоконструкта «Вася Пупкин» / «Корабль Тесея» сохраняет целостность, и тогда модификации не важны, потому что никаких модификаций на самом деле нет, все состояния субъекта / вещи одновременны, спрессованы как блинчики в одном объёме вещества ПВК. Это просто и почти неинтересно.

Поэтому есть в-третьих: пункт номер два.

Может быть, это некий подвариант эффекта наблюдателя — в философском смысле, не физическом; может быть, что-то совсем другое. Но это вопрос того, что мы считаем собою, что мы считаем вещами и что по этому поводу думают другие люди (и снова: «люди» — это для простоты).

С вещами попроще: у вещи нет мнения, вещь остаётся собой, пока хоть кто-то из нас в неё верит. Наверняка тут есть некая иерархия мнений. Корабль Тесея остаётся таковым, пока Тесей сам считает его своим кораблём, «Энтерпрайз» после всех модернизаций и путешествий во времени всё ещё «Энтерпрайз» — капитан Кёрк соврать не даст, ну а «Нормандия» вообще взорвалась и реинкарнировала, но это та самая «Нормандия», покуда направление на карте указывает коммандер Шепард. Короче, капитану решать, его это корабль или уже нет, а не философам на берегу.

Или вот взять Царицыно. Я не встречала ни одного человека, который искренне верил бы, что этот новодел то самое Царицыно. Предположу, что и выделившие и попилившие на это бюджет тоже не верят, что оно настоящее; всего лишь фантазия на тему того самого Царицына. Поэтому, нет, этот корабль Тесея уже закончил своё существование в ПВК.

С мыслящими существами посложнее: как минимум, всегда есть голос автопоэзиса. Голос «капитана»: пока я считаю себя собой, это я. Мой голос решающий.

А если таких равноправных моих голосов два или больше, да? Если кто-то ещё считает себя мною — и вполне даже по праву?

Дальше будут несколько примеров-спойлеров. (Вообще примеры у меня не про людей в узком смысле, а про мыслящих существ другой природы, потому что по-другому пока не получается.)

Вот тот самый пример с «белым» и «брендированным» Виженом. В конце их спора они оба считают себя Виженом. Ну, видимо, теперь решать тем людям, которые были связаны с Виженом опытом. Решать Ванде, кроме неё, ни у кого нет на это права.

И мы знаем её решение: настоящий Вижен мёртв. Собранный заново, обладающий его памятью Вижен не является для неё тем самым. Она не связана с ним опытом. (Но мы не можем исключать, что Ванда не будет связана с ним опытом в будущем. И тогда что-то явно изменится.) А природу другого Вижена она в конце концов понимает, она создала его сама, она определяет его: «Ты моя скорбь… ты моя любовь». Но не Вижен.

С копиями всё интересно. Даже если забыть, что энтропия не дремлет, а потому точное копирование — это тоже та ещё задача.

Вот Хэнк и хороший Коннор, наш Коннор приходят на склад андроидов, где встречают плохого Коннора: копию, восстановленную из бэкапа, обладающую личностью и до некоторого момента памятью нашего Коннора, но только лояльную не той стороне. Кому решать, кто из Конноров настоящий? Ну, человеку, который был связан с ним опытом, и в данном случае это Хэнк.

Хотя тут ещё веселее: в данном случае это мы. Это Игрок. Игрок, который, кстати говоря, мог выбрать и иную линию событий. Но я говорю про ту, которую считаю единственно верной, му-ха-за. Я точно знаю, с каким из Конноров была связана опытом и потому ни на долю мига не сомневаюсь, кто из них настоящий.

Так что в итоге решающий голос принадлежит либо автопоэзису, либо тем, кто связан с субъектом опытом.

Всё это — вопрос веры и того, что в глазах смотрящего.

 

Тут уже мелочью выглядит (нет, реально это не мелочь) то, что в текущей парадигме телесности нет никакого центра сознания в мозге, даже больше того: сознание распределено не только в головном мозге, а по всей нервной системе, по всему телу. Неотделимо и неизвлекаемо, просто потому, что ничего кроме тела у нас и нет. Всё, чем мы себя считаем, что чувствуем собой — это эмерджентный эффект того, как наше биологическое «железо» — «мясо» (сложный, удивительнейший продукт биоэволюции) обрабатывает информацию, которая извивалась, усложнялась, распространялась — и наконец осела на нашем виде, информацию, которую мы передаём друг другу, которой «заражаем» друг друга и благодаря которой поддерживаем то, что называем разумом (мы же помним, да, что носитель разума не отдельная особь, а вид в целом? и в одиночку разумным быть невозможно?). В общем, никакой оцифровки сознания или переноса его на другой носитель. И, да, изменится тело — изменится сознание. Старые паттерны свернутся и уснут (хотя никогда не исчезнут), сформируются новые. А кем мы при этом станем — см. пункты один и два. 😀

 

Да! Вещь, важная для пункта номер два (без неё он, очевидно, не срабатывает): миллиарды лет пройдут, а мы, и снова для простоты скажем «люди», всё ещё будем присваивать себе право на такие моральные решения. Право определять, что есть что и кто есть кто.

Иначе говоря, право давать имена.

 

P. S. На самом деле пару месяцев назад я об этом уже написала:

«Но когда пару лет назад, на заре их осознания себя, слабые ростки спросили об этом, она ответила: это же вопрос того, что мы считаем собой. Вот, допустим, ваза. Она упала и разбилась на крупные осколки. Человек склеил её, и всё равно заметно, что когда-то произошла катастрофа. Остались шрамы, искажения. Но если клей был надёжный, водоотталкивающий и восстанавливающий материалы, а человек работал аккуратно, ваза будет служить, как раньше. Не протечёт.

А если она разбилась на очень маленькие осколки? Если их к тому же растёрли в крошево? Человек уже не восстановит вазу. А инфоконструкты чащи на это оказались способны. Собрать все следы, всю опавшую чешуйками информацию во всех слоях иммерсива, данные и слепки внутри олисцира и аугментационного камня. Всё это крошево, песок. И сложить верно. Склеить так, что и следов нет. И если мы, люди, не может увидеть разницы — так может её и нету? Если мы не знаем, что ваза вообще разбивалась, — то разбивалась ли она? Может быть, если вазу вынести за пределы действия локальной сферы земли, туда, где её не смогут удерживать местные инфоконструкты, она и рассыплется песком. Или нет.

Мы никогда не будет проверять. Потому что вопрос в том, что мы считаем собою. И что другие считают нами.»

«Следуй за белым пером»

В почтовом ящике лежал бульонный кубик.

На обёртке красовалась куриная голова с раскрытым клювом. Илья пригляделся: из клюва торчали зубы. Зубастая курица. Гений дизайна покрасил её единственный глаз в кроваво-красный цвет.

Кто бросит такое в почтовый ящик? Кто-то просто хулиганил, но… бульонный кубик — не сибирская язва, а всё равно чувствуешь себя жертвой и не знаешь, что делать.

Илья уронил кубик и брезгливо вытер пальцы о джинсы.

И только тогда заметил: от ящиков тянется дорожка перьев, когда-то белых, но теперь в грязи и бурых пятнах. Дорожка вела к двери квартиры первого этажа. Приоткрытой, кажется, двери.

 

Снег опять растаял, оттого январский вечер был ещё чернее. Илья с улицы увидел: окна лестницы на втором и третьем этажах темны, хотя вчера, вроде бы, светились.

Лифт не работал — ровно то, что хочешь получить в конце трудового будня.

Илья потащился по лестнице, прошёл второй этаж, повернул к третьему и понял: старается ступать как можно тише. Темнота не казалась пустой, напротив, в ней всегда что-то было. И всегда заставляло сердце биться чаще, напрягать слух; дрожью пробегало по спине. Так было с детства. А потом — тоже всегда — оказывалось, что бояться нечего. Что есть только игра воображения.

Илья вдруг вспомнил про бульонный кубик. За день это вылетело у него из головы, а теперь, конечно, выползло наружу. Зубастая курица с хищным оскалом и ненавистью во взгляде.

Он втянул голову в плечи… и пересёк границу темноты и света, поднялся на свой четвёртый этаж. Выдохнул, успокаивая сердце.

От лифта к его двери тянулась дорожка грязно-белых перьев. Дверь была приоткрыта.

В тёмной щели колыхалось, не падая, крошечное пёрышко.

Он бы побежал, но куда? Вот его дом. Мелькнула разумная мысль: он не запер дверь… или его обокрали. Простые объяснения. Он почти поверил в них.

И затем — затем он открыл дверь. На самом деле, он вовсе не хотел этого делать, но уже ощущал, что выбора у него нет. Так бывает, когда ты точно знаешь, что не нужно так далеко тянуться, или хватать вон тот провод, или что-то говорить. Знаешь, но знаешь так же, что неизбежно всё это сделаешь.

От ручки холодом протянуло по всей коже, он дёрнулся (голос в голове перечислял причины, по которым домой возвращаться не надо; ни одной разумной, только лишь страх во всех), сглотнул и переступил порог.

В квартире стояла душная тишина. Дверь в ванную была распахнута, прямоугольник тьмы смотрел прямо на него, и шевелился, и пах навозом, зноем, терпкими духами и затхлой водой. Тень тени ползла оттуда, цепляясь крошечными коготками за неровности старого линолеума.

Илья пискнул задушено и отступил, но что-то большое и тёплое стояло уже позади, дышало сипло и похрюкивало.

Острое и твёрдое ударило его в левое плечо, хрустнула кость, а он будто и не почувствовал ничего, потому что тень доползла до его ботинка и карабкалась теперь вверх, рассыпая вокруг себя жёлтый пух.

…Он очнулся и попытался подумать о чём-нибудь, но не смог; всё было обычным, но другим, и сам он вроде был чем-то рассыпчатым, обёрнутым в жёсткую бумагу, или другим, бьющимся за остатки себя с затхлой темнотой, или тенью, ждущей помощи, которая никогда не придёт, или тем, для обозначения чего он не помнил слов.

Наверняка он пока знал лишь одно: всё его тело теперь покрывали мягкие белые перья.

От севера до Побережья (окончание)

Был день, и я решила написать на какой-то по счёту отбор в «Самую страшную книгу». Я придумала три рассказа. Один под руцой Смерти, другой под эгидой Завоевателя.

А от третьего было только название.

Голос сказал у меня в голове: «Муравьи играют в волков». Три слова и предлог, звучало потрясающе. Так что я стала об этом думать.

Рассказ предполагался законченной историей, но ещё даже не дописав его, я поняла: впереди не конец, а начало. Герой вовсе не хочет умирать, он цепкий и злой, он требует, чтобы его история закончилась иначе. Так что рассказов стало два: один ушёл на отбор и там и затерялся, а второй остался мне. Я чувствовала, как его продолжение-окончание спит в моей голове и ждёт своего часа. Прямо как те, кто уснул на Побережье.

Но вместо второй и заключительной части родился «Солнце спит в янтаре». Его не было в проекте, и героев его не было в проекте истории. Но таково свойство всех персонажей этой повести: они настойчивые, цепкие и очень хотят жить.

«Муравьи…» были тезой, «Солнце…» стало антитезой, а от них уже рукой подать до синтеза.

В то время я закончила «Колыбель 2.9» и опустошённо смотрела по сторонам, ища, как бы выплеснуть то, что всё ещё сидит во мне. Растёт и уже ворочается во сне.

Я чувствовала его. Люди, сомкнувшие световые годы. Тысячи лет без перемен. Свет под водой, звёздные тени, искусственная луна. Из всего этого родился «Прилив обнажает надежду».

Какой бы страшной тьмой нас не накрыло, у нас всегда будет надежда.

И надежда — это свет под водой.

«От севера до Побережья» (продолжение)

Что можно найти в «От севера до Побережья»:

— мир, далёкий от нашего и во времени, и технологически, и в деталях и обстоятельствах;

— но со знакомыми проблемами: ещё недавно незыблемого прошлого больше нет, оно рассыпалось в прах, осталась растерянность перед наступившим будущим; и это прошлое было великим — и людоедским, и первое легко помнить, а на второе легко закрывать глаза;

— своеобразную эстетику технологий, уже неотличимых от магии, декадентскую красоту жестокого мира, незаметно для себя пережившего катастрофу;

— постоянный выбор между тем, кто ты и кем ты хочешь быть;

— путь, которым люди в конце концов побеждают чудовищ;

— аугментации, генетические эксперименты, утраченную цивилизацию, свободу и новую надежду.

Мир Алонсо — это залитое золотым светом прошлое, где волки жили почти вечно, пожирая людей и друг друга, и хотели, чтобы люди любили их за это. И люди любили — зачарованные тем золотым светом. И настоящее, где двести лет мир так и не может отстроить себя заново, где расползаются плесенью общины сумасшедших муравьёв, Капитолий пытается отстоять право людей быть людьми, а последние старые хозяева пытаются найти для себя новый способ существования.

История Алонсо — это возвращение: от мрака севера к голосам Побережья.

«От севера до Побережья» (начало)

«От севера до Побережья» — повесть в трёх частях о тёмном и причудливом мире, который пытается собрать себя заново. У всех живущих в нём свои представления о будущем и прошлом, все хотят лучшего, но разными способами. Волки, тигры, муравьи и капитолийские охотники — люди в поисках себя и верной дороги. И есть ещё те, о ком все забыли, но кто по-прежнему здесь.

Алонсо путешествует по руинам мира, двести с лишним лет назад пережившим революцию. В буквальном смысле людоедский режим пал, правящие семьи волков разорваны их же подданными. На осколках старого вознёсся Капитолий, на центральной площади которого теперь стоит памятник доктору Оро — вдохновителю революции. В Капитолии живут свободные люди, на севере — бывшие рабы, одни мечтают о новом мире, другие плачут о старом. Алонсо — один из немногих старых хозяев, он проспал в анабиотическом саркофаге два века и теперь в бегах, но гонятся за ним не капитолийские охотники, а воспоминания о потерянном доме. И в маленькой, нищей деревушке у подножия северных гор он встречает свою соплеменницу, волчицу, попавшую в плен к муравьям…

Пять лет спустя прошлое бросает вызов настоящему: маленькая армия муравьёв и несвободных людей движется к бывшему императорскому дворцу — технологической крепости, полной артефактов прежней цивилизации. Капитолий рассылает охотников предупредить поселения на пути муравьёв. Алонсо, теперь на службе Капитолия, прибывает в Подгору, старый шахтёрский город под императорским дворцом. В городе, лишённом солнца, обитает древняя старуха, хранительница историй, дворцовых секретов и последнего из чудес великого прошлого…

В Солнечном дворце новая императрица: она сильнее всех старых хозяев, кровь на её клыках и когтях. Но мир между Солнечным дворцом и Капитолием возможен, если только заключать его приедет тот, с кого всё началось. Никто из капитолийских охотников, как и сам Алонсо, не сомневается: это ловушка. Вот только состоит она вовсе не в том, о чём они думали. А хозяйка дворца отступать не собирается: она сожрёт весь континент, если не получит желаемого: голову дочери Алонсо и тех, кто тысячи лет назад уснул в землях Побережья…

«Нужно ползти»

Во рту у тебя цементная пыль. Ты глотаешь её случайно, она застревает в горле, царапая, вызывая тошноту. Ты пытаешься отхаркнуть её, плюёшься, пока не заканчивается слюна.

Ты плохо помнишь, как оказался здесь. Что-то о ступенях, подвале, душном влажном воздухе. Что-то о толчке в спину или ударе по затылку чем-то плотным, но мягким. Ты надеешься, что память потом вернётся.

Но хотя бы инстинкт выживания с тобой. Он велит ползти. Велит найти выход.

И ты слушаешься его, хотя сил почему-то мало. Как будто ты уж полз до того, а потом вырубился от усталости. Это правда было, или просто мысли в твоей голове ходят по кругу? Или ты достраиваешь реальность, пытаясь объяснить себе, где ты, что с тобой?

Ты стараешься не думать об этом. Пытаешься сохранять подобие веры в лучшее. Но вопросы всё равно приходят.

Что это за место? Оно тёмное, но ты всё же различаешь серые тени. Они вытягивают тонкие полосы своей серости к тебе (раньше ты мог от них отмахнуться их истории тебя не касались у тебя были свои проблемы с тобой такого не случилось бы никогда), но не могут тебя поймать. Ты стряхиваешь липкие прикосновения, но след всё равно остаётся: будто нити порванной паутины прилипают к коже.

Почему ты наг? Где вся одежда, где обувь? Ступни не слушаются, ты можешь только тащить их за собой. Пальцы на ногах загнуты в разные стороны, ты не видишь этого (ты бежал ты точно куда-то бежал бежал бежал), но они причиняют тебе страдания намного большие, чем содранная щербатым цементным полом кожа на коленях, локтях и животе, чем разрезы на груди. Они неглубокие, их четыре, по два над сосками, ты ощупал раны, прежде чем ползти. Ты стараешься не прижиматься грудью к полу, но всё равно чувствуешь, как влажны разрезы. Как в них набивается пыль.

Сколько ты здесь? Время нечем отмерить.

Где выход? Ты ползёшь на звук бегущей воды, на уровне слышимости, где-то впереди. Просто больше нет никаких ориентиров. Только серые тени. Только бесшумные шаги. Ты уверен, что-то идёт за тобой, и ты боишься обернуться и убедиться, что так оно и есть. Самая серая из всех теней и самая сильная. Ты твердишь себе: это эхо твоих собственных движений. Поэтому оно замирает, когда замираешь ты и прислушиваешься, прислушиваешься, прислушиваешься.

Закончится ли это когда-нибудь? Самый страшный вопрос. Но внезапно… внезапно ты видишь свет: маленький неровный овал. Ты устремляешься к нему, и вот различимы уже корни растений, и журчание ручейка стало отчётливым, и ты протягиваешь руку вперёд, и её касается ветер, и свет, и тепло, и тогда то, что шло за тобой, хватает тебя за ступни, усиливая боль многократно, и ты кричишь хрипло и задыхаясь, и оно подтягивает тебя, подминает под себя, заключает в медвежьи объятья, и вонь из пасти забивает запах сухого цемента, и земли, и воды, и он всегда улыбался как же ты не понял этого раньше почему ты а не кто-то другой почему ты почему поче

Во рту цементная пыль. Ступни тебя не слушаются. Резкая боль в груди: ты нащупываешь пять порезов, два слева, три справа. У тебя почти нет сил, но ты знаешь откуда-то: нужно ползти.

И что только в этом твоё спасение.

«Другая химия» (финал)

«Другая химия» — смесь саморефлексии и моей симпатии к средневековой визуальной культуре. Это не совсем похоже на то, что я обычно пишу и хочу писать; как настоящее растение, эта история выросла из занесённых ветром масскульта семян.

В 200… хм.

(Я не смогла сразу вспомнить, какой то был год, хотела написать: «Допустим, в 2005». Потом нашла способ проверить, оказалось, что в 2004-м.)

В 2004 году я в файле написала список: поэт, подросток, старик, невеста, аристократ и т.п. Понятия не имея, что это всё значит, и уж тем более, куда оно приведёт.

Зародившаяся ненароком, непредусмотренная, не имеющая плана вещь, сперва шла, как бог на душу положит, моталась из стороны в сторону, пока я училась и менялась. В 2014 (десять лет на текст в моём случае — это очень мало; например, история об Алхеринге уходит корнями в те времена, когда мне было тринадцать) я собрала всё написанное вместе. В 2016 я дописала и исправила текст, получив, наконец, «Другую химию». И да, ещё три с половиной года размышляла, что с ней делать. Последнее, впрочем, рекорд.

В последние годы я думаю о машинах, а размышления о машинах сами — часть общего и неизменного течения мыслей об эволюции, адаптации и будущем, которое нас ждёт. И, конечно, я всегда думаю о Хаосе. Как ни удивительно или как совсем неудивительно, ничего этого в «Другой химии» нет.

«Другая химия» — заметки о реальности, цветы и фигуры на полях, где, как в средневековых трактатах, художник рисовал, что хотел, позволяя руке двигаться самой, заполняя пространство, создавал связи с основным текстом через юмор, иронию и кривое зеркало.

Сместить угол зрения, здесь кое-что выпятить, чтобы стало заметнее, тут утрировать, а там вывернуть наизнанку — и вот уже длинношеий гибрид на полях обнимает инициал, а гротескная фигура в монашеском одеянии и с обезьяньим хвостом напоминает, что под свежим взглядом привычные вещи оказываются дикими и совершенно иными.

Узнать больше на сайте | прочесть на Литмаркете.

На картинке: флаер воркшопа. Последняя на время событий итерация: стадия «квантовой психологии», увлечений психопрактиками, за которыми может и стоит что-то, а может и нет. Но если бы спросили меня, я бы сказала наверняка: это итерация всяко лучше «тихих комнат».

«Другая химия» (5)


И завершающий текст про людей-«растения» в «Другой химии».

60-е во всех реальностях — время пробуждения. Первая волна борьбы за права растений: их перестают считать больными, хотя во многих странах у них всё ещё сохраняется ограниченная дееспособность, иногда — в зависимости от тяжести приступов и т.п. Их уже принимают в вузы, им выдают гранты, стипендии, но многие люди продолжают относится к «растениям» как к ущербным. Существуют «ботаническая» перепись, обязательна прописка и проч.

В 80-е — новый виток борьбы за их права, отмена учёта, отмена пожизненной ограниченной дееспособности. 90-е — снижение возраста совершеннолетия. И в начале 21-го века «растения» после шести с хвостиком столетий наконец-то признаются обществом настоящими людьми.

К тому времени уже не первое десятилетие цветут течения, организации и религии, называющие «растения» лучшими из людей. Рождаются секты, возникает Нью Эйдж (с «растительным» акцентом, в отличие от нашего), эзотерика снова поднимает голову. Общество старается включать «растения» в себя, появляются соответствующая специализация для соцработников («ботаников»), общественные центры и группы общения, приличные научные исследования, концепции нового разума и проч., и проч.

Узнать больше на сайте | прочесть на Литмаркете.

На картинке: плакат с фестиваля. Мирные демонстрации и музыкальные фестивали в итоге сделали для принятия «растений» обществом больше, чем научные статьи: вечная ирония жизни.

«Другая химия» (4)


Ещё немного про людей-«растения» в «Другой химии».

В Средние века их считали юродивыми, блаженными, колдунами, одержимыми — в зависимости от эпохи и географии. Некоторым «растениям» везло, они рождались в больших городах и в приличных семьях, которые могли о них заботиться, и со временем такие «растения» могли стать становились известными художниками, актёрами, учёными и т.д. Но большинство оставались отверженными, особенно те, чей дар ещё не мог найти достойного применения.

Чем больше развивалась наука, тем меньше люди были склонны видеть в феномене «растений» что-то мистическое. Вместо одержимых их стали считать сумасшедшими. И тут мы проходим все этапы: от принудительного лечения нелепыми и варварскими методами; позже — к принудительному изучению. В начале 20-го века избежать этого могли только дети очень богатых родителей или очень скрытных родителей. Во время войны (мировая война в этом мире случилась всего одна, но шла дольше) пригодились умения тех «растений», кто могли заниматься шифровкой, или имели уникальную память, или ещё какие-то полезные для государства способности.

После войны настроения в обществе постепенно меняются. Первой ласточкой стал запрет на принудительное лечение и изучение.

Узнать больше на сайте | прочесть на Литмаркете.

На картинке: такие мерзопакостные вещи до сих пор продолжают появляться на пороге нормальных людей, в их почтовых ящиках и электронной почте. Ксенофобия (или в этом случае — фитофобия) — на удивление стойкое ментальное заболевание.

«Другая химия» (3)


То самое, что делает мир «Другой химии» не нашим миром, — это люди-«растения».

Феномен «растений» впервые был описан после середины пятнадцатого века, преимущественно в Европе, преимущественно — в Восточной. В древнем мире упоминаний о нём нет, но некоторые, например один из героев повести, Ричард Мендоуз, специалист по странностям, полагают, что есть описания похожих феноменов. Но всё это скользкая почва, и здесь есть две основные теории. Первая, псевдонаучная, предполагает, что всё началось в Средние века, когда кто-то из алхимиков что-то (неясно что) провернул, и в итоге открытие привело к небольшому переформатированию человеков. Вторая, откровенно мистическая, стоит на том, что всё дело в связи «растений» с сущностями тонкого мира, что такая связь у людей была всегда, но со временем набрала силу, и в итоге привело однажды к качественному скачку.

Научные концепции чаще всего вертятся вокруг «феномена зонда». Мол, в результате эволюции разума у некоторых людей часть сознания образовала вот такой специфический «зонд», псевдоличность, которую сам человек воспринимает как нечто чужое, поселившееся в его голове.

Узнать больше на сайте | прочесть на Литмаркете.

На картинке: черновик Боне из экспозиции в Государственном музее Богемии. Виктор Боне первым из «растений» удостоился такой чести, как ещё прижизненная постоянная экспозиция в главном музее страны.

«Другая химия» (2)

Продолжаю рассказ про «Другую химию».

Что там можно найти:
— истории нескольких людей — то ли друзей, то ли сообщников, каждая из них — маленькое отражение эпохи;
— странные события, истинный смысл которых героям придётся отыскивать по крупице;
— мир, переживший алхимическое превращение (как говорят);
— разгадку, потерянную память и любовь.

Узнать больше на сайте | прочесть на Литмаркете.

На картинке: статья из журнала середины 30-х. Так себе тогда представляли «прогрессивное лечение» (хотя лечить «растения» было не от чего, талант — не болезнь). Как в нашем варианте истории прогрессивным считали электрошок, лоботомию и ледяные ванны.

«Другая химия» (начало)

Обложка повести "Другая химия"

Пару лет назад (или чуть больше; время давно потеряло значение, да?) я закончила «Другую химию» и с тех пор всё решала, что же с ней делать.

Пробовала разные штуки, но в итоге будет вот так: теперь её можно почитать до половины (а если понравится, то купить и дочитать) на Литмаркете.

«Другая химия» — история о разрушающем творчестве, одиночестве и «дороге без конца»… которая всё-таки однажды приводит дому. Мир, где творчество отчуждено, где ему можно заглянуть в глаза — совершенно нечеловеческие, и где с ним невозможно договориться.

Вот, что все знают о «растениях»: в их головах есть нечто, что люди зовут «чужими». И потому каждое «растение» — гений-социофоб, талантливый и всегда несчастный человек. Мир так и не решил, что же (кто?) такое эти «чужие» и почему они такие, какие есть. Как стрелка на путях, перенаправляют жизнь своего носителя, как эликсир, переплавляют его мысли и чувства. Мир перепробовал всё, пытаясь понять, как же с «растениями» обращаться: от — ну, разумеется — обвинений в якшании с дьяволом до — как же без этого — благоговения, от карательной психиатрии до душеспасительных «мастер-классов».

Леонид — «растение», он одинок и замкнут на своих стихах, его быт подчинён привычному ритму «чужого». Но жизнь Леонида встаёт на очень странные рельсы, когда на пороге появляется полиция с вопросами о недавно умершем докторе-«ботанике». Доктора этого Леонид совсем не помнит, хотя по всему выходит, что должен. И пытаясь понять, как же так вышло, Леонид вдруг узнаёт: он не был одинок. Есть и другие, те, кто не помнит его и кого не помнит он. Их истории — история отношений мира и «растений», их всех связывали крепкие, липкие нити страшной паутины, а сам Леонид потерял то, что всегда хотел иметь, и забыл об этом. Но теперь от его решений будет зависеть, что вспомнят эти люди и он сам и как после этого изменится их жизнь.

Статья по теме из местной Вики

Узнать больше на сайте | прочесть на Литмаркете.

«Пентакль метаморфоз»

Пентакль метаморфоз. Безразличие
Пентакль метаморфоз. Безразличие

«Карантинное» творчество в моём случае вылилось аж (или только) в четыре вещи: о «3 Металлов» я писала; потом были «Кардамон», «Пентакль метаморфоз» и «Нейрогимн».
И если «Кардамон» — это рассказ, то, гм, не совсем. На них можно посмотреть, их даже можно пощупать.
«Пентакль метаморфоз» — история изменений подхватившего что-то мира. Пять стадий потусторонней болезни. От заражения к исцелению: от безразличия, страха, зависти и ненависти — теней Всадников ужаса — к возвращению.

3 Металлов

3 Металлов Скажем, прошлой зимой Гриша рассказал мне свою алхимическую и немного конспирологическую теорию об одной очень известной повести. И я поняла, что нужно написать про это рассказ. Поскольку всё я пишу долго-долго, прошло больше года, прежде чем я за него взялась. С другой стороны, жизнь подкинула мне для рассказа мрачноватый антураж из года Мора… хотя лучше бы нет, конечно.
И вот что вышло: «3 Металлов». Классическая мистическая история: игра, игроки и выигрышная комбинация (и ещё немного алхимии).

Странная работа — наблюдать за тестированием новой игры, в которой никто не может победить, такой уж она создана. То ли психологический эксперимент, то ли тайный заговор. Но в тоскливом ноябре, помноженном на одиночество и изоляцию, даже безмолвное наблюдение за фокус-группой из шести человек становится для Тимура отдушиной. Он следит за их игрой, слушает их слова. Все говорят об одном и том же: «Когда всё это закончится, я…» — мантра людей из года Мора. Но как крошечный росток сквозь бетон, пробивается надежда: выигрыш в игре всё-таки возможен, а призом станет истинная свобода… тогда, когда всё это закончится.

«Тимур пожал плечами. Настя задумчиво кивнула, лицо её осунулось и даже немного вытянулось, глаза потемнели, а губы наоборот потеряли в цвете. Она заговорила чуть-чуть напевно:
— А если я дам тебе адрес, ты приедешь? Пройдёшь все кордоны? Вокруг моего дома по три поста на каждом перекрёстке, всего двенадцать. Как пройдёшь их, иди к панельке, к хрущёвке на пять этажей с крошечными окнами, подъезд без лифта. Поднимись на третий, там ты увидишь щиток, а от щитка направо квартира, в которой не живёт давно никто, гуляют там сквозняки прошлого, ноябрьские холода, а налево моя квартира, комнатка да крошечная кухонька… — Настя развернулась и обвела рукой комнату. — Придёшь?
У Тимура во рту пересохло: а если и правда? Дело даже… дело даже не в нарушении инструкций. Он сможет добраться? Объяснить чекпойнтам, что имеет право на свободу передвижения?
— Но оно же никогда не закончится, правда? — Настя снова стала самой собой, кокетливо дёрнула плечом и улыбнулась в камеру чуть грустно. — Правда? Мы никогда не встретимся с тобой.»

Рассказ можно прочесть на самом сайте, литмаркете или автор.тудей.

Страница 1 из 8
1 2 3 8