3 Металлов

Обучение по прецедентам, или индуктивное обучение, основано на выявлении эмпирических закономерностей в данных.

Википедия

 

 

— Ну же, — поторопил его князь, — Олово или Медь?

***

— Я знаю, что ты смотришь, — Настя потянулась, выпячивая грудь, подалась вперёд так, чтобы камера заглянула ей в декольте. — Нравится? — Она слегка сжала бюст локтями, и ложбинка обозначилась глубже.

Картинно облизав губы, Настя спросила с потаённой надеждой:

— Сыграешь сегодня на моей стороне?

Разумеется, Тимур не знал имён никого из доверенной ему шестёрки; сначала он звал их по подписям окон на мониторе: третий, седьмая, девятый… Потом сами собой принялись выскакивать прозвища. Девушку в окне номер семь он окрестил Настей. Она была похожа на Настю: около двадцати, ярко-рыжие до плеч волосы, потемневшие у корней, жирно подведённые круглые глаза, то ли серые, то ли голубые. Их точный цвет скрывали мрачное жёлтое освещение в Настиной комнате и слабое разрешение веб-камеры.

Настя не наряжалась — зачем одеваться по-уличному ради ежедневного сеанса игры? — усаживалась за ноутбук в пижамных штанах и футболке с вытянутым вырезом. Но красилась: чёрная подводка и красная помада.

Тимур давно признался себе, что теперь именно Настя — главная причина не бросать нелепую работу. Из шестерых участников группы Насте доставалась львиная доля его внимания. За остальными он следил, так сказать, спустя рукава. Прикрыв глаза?

«Подприкрыв». Что, в общем-то, неправильно. Но в любой момент мог — что? «Подприоткрыть».

Месяц назад он верил, что его удержит ответственное отношение к работе; Тимур всегда этой своей чертой гордился: ни одного нарушенного срока, никаких горящих дедлайнов по его вине. И всё не из-под палки, а просто так он устроен или воспитан. Ответственный, надёжный человек, хозяин своего слова.

А кроме ответственности сыграло бы роль и то, что шесть человек по другую сторону монитора были его единственной компанией за… с февраля? С марта? Почти год.

Но ответственность сдалась первой, а виртуальная компания с односторонней связью оказалась ещё хуже, чем вообще никакой.

Настя с самого начала пыталась вызвать его на разговор, добиться ответа хоть как-то. Но возможности ответа от наблюдателя технически не предусматривалось.

— Я буду играть, а ты смотри, — бормотала Настя. — Целуй меня в щёчку на удачу.

Тимур наклонился и чмокнул воздух в сантиметре от монитора. Настя не могла знать, что он выполнил её просьбу, но всё равно кивнула, запуская игру.

Он проверил остальных: Мразик шевелил губами, ведя бесконечный монолог, от которого у нормальных людей вяли уши. Поэтесса сосредоточенно кликала мышкой, выбирая из предложенных игрой вариантов. В поле камеры попал кусок тетради, исчёрканной схемами и демоническими рожицами на полях.

Ездок был мрачен, на лицо его, рябое от теней, падали шнуры давно отросших дредов. Некому было нынче привести волосы обитателя окошка номер три в порядок.

Туз в окне номер один, полная противоположность Ездока, в строгом костюме с ослабленным галстуком, неспешно налил в стакан минералки, аккуратно закрутил пробку, отпил с достоинством и только потом запустил игру. Посмотрев в камеру, вежливо поздоровался с наблюдателем. Вроде бы дал понять, что «всё знает», но не считает нужным придавать наблюдению особого значения.

За спиной Туза открывался вид на кусочек кабинета с золотистыми обоями и тяжёлыми синими шторами и окно, полное ноябрьского вечернего мрака. Судя по отсутствую огней за окном, жил Туз загородом — и никаких соседей поблизости там не было.

Наконец, появилась(-лся) Хикки. Всегда с опозданием, всегда с робостью или даже страхом на тонконосом, вытянутом лице. Через очень коротко остриженные волосы просвечивает бледная кожа, глаза неизвестного цвета: Хикки никогда не смотрела(-ел) в камеру, даже случайного взгляда не бросила(-ил). Тощая(-ий), обряженная(-ий) в широченные («оверсайз» каждый раз говорил в голове Тимура чей-то голос), вручную крашеные — все эти сине-зелёные круги и пятна — тряпки с бахромой по подолу и рукавам. И даже последняя надежда понять, девочка Хикки или всё-таки мальчик — разглядеть кадык, тонула в намотанном на шею полотняном шарфе, которую неделю одном и том же. В очередной раз, глядя на подставленную камере макушку, Тимур подумал: кто-то же стрижёт Хикки. Или она (он) давно сама (сам) наловчилась(-лся) так хорошо управляться с машинкой?

Хикки что-то бормотала(-ал) под нос, тихонько, монотонно. Тимур, как всегда, прибавил звук в окне номер одиннадцать, и, как всегда же, так и не разобрал слов. Будто какой-то асмрщик пишет дорожку для своего видео. Или так, более благородно: будто волны накатывают и наступают на берег. Хикки вытянула(-ул) узкую ладонь с крохотными, почти детскими пальчиками и несмело положила(-ил) её на мышку. И защёлкала(-ал), делая выбор со звуковой скоростью. По быстроте решений и объёму обработанных выборов никто не мог угнаться за Хикки.

В унылые, тёмные вечера Тимур даже фантазировал, что может быть Хикки, на самом деле, — новейшая разработка, прототип андроида или человека с аугмент-чипами, и тогда, выходит, Тимура всё-таки оставили в проекте работать по специальности.

Он приложил руку к созданию игры, к тому чёрному ящику внутри неё, который человечество называло нейросетью, а Тимур про себя — «великом котлом». Когда первый этап был закончен, половину команды уволили, Тимур точно не знал причин такого решения. Однозначно нелепого и глупого. Он остался без работы, дня два думал, что надо бы искать следующую, но запас денег на счету, усталость и промозглая осень за окном шептали: не, погоди.

И на третий день работодатель написал в скайпе о том, что есть работа, но немножечко другая. Просто Тимур такой ответственный и по другим критериям тоже вполне подойдёт.

— Я занимаюсь потоками и машинным обучением, я не психолог, — недоумённо ответил Тимур, выслушав предложение.

У человека на том конце был бархатный, оперный голос, но, видимо, не было камеры. С самого начала звонки шли только голосовые. Но какая разница, ведь работала была настоящая, деньги тоже.

— Вам не нужно анализировать их поведение или делать выводы, — пояснил бархатный голос. — Лишь наблюдать.

«Какая-то крипота», — подумал Тимур. В проекте настал момент тестирования на фокус-группах, но то, что описывал работодатель, звучало совсем не так. Звучало, как настоящий эксперимент британских учёных.

— Подглядывать?

— Нет, они будут знать, что за ними наблюдают. Это часть эксперимента. Мы сказали всей дюжине, что будут наблюдатели. Однако у первой группы, первой шестёрки его нет.

— Я понял. Хотите понять, будет ли разница в результатах. А не слишком ли…

— В этом суть эксперимента. Люди считают себя фокус-группой для новой игры. Игра — всего лишь ширма. Она бессмысленна по своей сути, вам ли не знать, — усмехнулся бархатный голос. Тимур вынужден был признать, что тоже так думает. Почти с самого начала. Но не говорить же такое людям, которые ему платят деньги. И вообще, это не его область, он не геймдизайнер, не маркетолог, не психолог. Он говорит с машинами, а не с людьми.

— Случайный набор пар объектов, понятий, ситуаций, — продолжал голос. — Люди делают выбор. Иногда игра вознаграждает выбор, иногда нет. Шесть пар людей, в каждой паре — схожие по демографии, интересам, даже намерениям участники.

— Разве показанные карточки в игре тогда не должны совпадать? — спросил Тимур, подумав.

В бархатном голосе ему почудилась улыбка:

— Они совпадают. В некотором роде. По сути. Ведь игра учится давать людям то, что им интересно. Если, конечно, вы справились со своей задачей на предыдущем этапе.

— Конечно, — стараясь не допустить в голосе сомнений, согласился Тимур. — Но всё же, почему я?

— Мы доплатим за это. А нанимать отдельного человека, разъяснять ему игру выйдет дольше и дороже. К тому же нам не нужен специалист в психологии, просто ответственный человек, который в самом деле будет наблюдать.

Что ж, честно сказано. Желание сэкономить — такое понятное. А честность подкупает.

— И вам не нужны отчёты или что-то такое?

— Нет. Но мы рассчитываем, что вы всегда будете смотреть, а не увильнёте от своих обязанностей.

Час в день пялиться на то, как незнакомые люди тупят в бессмысленную игру. Он бы не согласился, наверное, если бы у него были другие заказы.

Но, кроме денег, ноября и усталости, существовала и четвёртая причина, по которой он пока не искал работу: не хотел увидеть просроченные объявления, отчаянье кандидатов и, что хуже, работодателей. Уже скоро год, как делать стало почти нечего.

 

У Мразика даже речь звучала без знаков препинания, сплошной шизотекст, порождение бездны им. Идиотнета. Одни только «б-б-б» и «ш-ш-ш»: бабы-бабы-бляди-бляди-шлюхи-шлюхи-шкуры-шкуры. И он не затыкался с момента, как включалась камера, и до секунды, как она вырубалась, прерывая его на полуслове. Будто радовался, что наконец-то у него есть аудитория — несчастный наблюдатель, вынужденный слушать и страдать.

Мразик получил своё прозвище первым, только Мразиком он и мог быть: приплюснутый нос пекинеса, жабий рот, лоб и шерсть на голове австролопитечьи, но мерзее всего цепкий, как у пасюка, взгляд. Ни в чём ничего человеческого. Одновременно отвратительный и притягивающий. Отвратительно-притягательный. Как смотреть на личинок на голубином трупе, найденном под кустом в лесопарке.

На Ржевке. Ржевка в трёх кварталах — всё равно что в Антарктиде; идти двадцать минут, но не доберёшься. Потому что нужно пройти четыре «чекпойнта», да, на эти три квартала, вот так Тимуру и его соседям повезло. Не самое удачное расположение у их домов по нынешним временам.

С отвращением Тимур приглушил третье, Мразиково, окно и сдвинул в угол экрана. Вроде и наблюдает, как положено, но видит только смутное шевеление теней краем глаза. Вполне достаточно для того крысёныша.

Глянул в настоящее окно: мела за ним метель, мокрая и злая, будто тоже просидела восемь месяцев взаперти. Метель Раздора, что приходит вслед за Мором.

Хотя погода скорее приглушила погромы. Тяжело мародёрствовать, вытирая ежеминутно текущие сопли ледяными пальцами, к которым едва ли не примерзает бита. Или что там теперь на вооружении у толпы. Булыжник рабочего, серп крестьянина, молоток для мяса, столовый нож.

Но здесь ещё тихо. Здесь всегда тихо, особенно перед последним взрывом.

Тимур поймал себя на том, что сидит уставившись в монитор и шевелит губами. Как будто заразное словопоносное отклонение Мразика перешло на него. Если прислушаться — а по началу Тимур слушал, он же не знал ещё, что услышит, — то окажется: Мразик говорит о своей жизни-до. «Жизнь-до, жизнь-щас и жизнь-после: сравнительный анализ упущенных возможностей» — тема, на которую говорят все. Все скучают. Монолог Мразика наполовину состоял из невозможных баек, на вторую — из пересказа псевдомыслей идеологических товарищей из запрещённой в РФ организации «Мизогиния форева».

Тимур понаблюдал за Настей — традиционно, но та ушла с головой в игру, щёлкая и щёлкая, прикидывая, выбирая, принимая и отбрасывая. В глазах мелькали тени и света́ — сменялись предлагаемые игрой пары.

В окне номер девять Ездок тоже щёлкал мышкой, но лениво, устало или рассеянно. Медленно и без интереса. Световой спот вытягивал из темноты белое, простое, задумчивое лицо, такие же серые, как у Мразика, глаза, единственное, что у них с Ездоком было общего. А, ну ещё биологический пол. И оба, надо думать, любили дышать.

Тимур ошибся, дав Ездоку именно это прозвище, но менять не стал, хотя никому ничего не должен был. Только каждый раз испытывал неприятный укол: вот, промазал, проницательность подвела. Хотя Ездок сам был виноват. Как и Мразик, он часто говорил с пустотой, обращался, конечно, к невидимому наблюдателю, но никогда об этом прямо не упоминал. Рассказывал о жизни-до и о том, что собирается вернуть её, когда настанет жизнь-после. Истории, видимо, шли в хронологической последовательности. Начал Ездок с той, где они (он и неуказанные лица) праздновали на даче Новый год, привязали ватрушку к машине и катались по очереди. И когда настало время Ездока обуздать сноровистого резинового коня, ватрушка подскочила на кочке, слетела с дороги и впечатала Ездока хребтом в дерево. И тогда сразу стало ясно, почему в ватрушьей инструкции привязывать её к автомобилям прямо запрещалось.

Позже пошли истории про «Дорогу приключений», велогонки и идеокинезис, в процессе которого Ездок проникал мысленно в нездоровый со времён ватрушки позвоночник и слушал, что там происходит. И менял качество происходящего, потому что «всё, на что мы смотрим, растёт».

Каждой историей Ездок делился с одинаковой безмятежностью, и Тимур считал её чем-то очень близким к истинной просветлённости. Уж во всяком случае Ездок, если и страдал в заточении, отделённый от своего байка, товарищей по слушанию, дорог и приключений, то хотя бы на стены не бросался.

Смартфон дёрнулся, Тимур покосился на экран: пришёл пуш от едального сервиса. Почти не спам. За утёкшие в никуда месяцы даже спамерские звонки и сообщения увяли.

Переместив окно с молчаливым сегодня Ездоком, Тимур хотел вернуться к Насте, но краем глаза засёк нечто новое, странное. Застывшие тени в задвинутом в угол окне.

Мразик молчал. Глядел сосредоточенно, впервые похожий на простого, замученного неудачами человека, запертого, как и все, в четырёх стенах, без выхода и надежды, и вдруг: что-то сошлось. Один раз в жизни что-то сошлось.

Тимур развернул окно номер три: Мразик смотрел в монитор, как люди смотрели бы на бога, существуй тот в природе. Как смотрят на звёзды и луну, на извержение вулкана, на ядерный гриб. На то, что превосходит их крошечные жизни.

Игра выкинула Мразику что-то, чего он никак не мог ожидать. Жаль, Тимур не видел, что именно там было.

 

3 Металлов

Игра подстраивается с помощью машинного обучения, думал Тимур, открыв холодильник и оглядывая полупустые полки. Хочет найти такие фигуры, чтобы доставить игроку удовольствие при выборе. Чтобы было приятно решать, отвергая условно-плохое и принимая условно-хорошее. На что вы поставите: на чистую воду или на грязную? Например.

Что может доставить удовольствие при выборе Мразику, представлять не хотелось. Хуже того: он оказался первым, на ком игра получила достаточно данных для столь ошеломительной реакции. А может, и не хуже. Может, раскусить такого дурачка закономерно оказалось проще всего. Не то же самое, что, например, вскрыть мышление Поэтессы. Покажи Мразику надпись «бабы — дуры», так он сразу кончит в штаны.

В холодильнике не было ничего, что хотелось бы съесть или выпить. Связываться с курьером и выбирать не хотелось тоже (вот же ирония).

Тимур накинул куртку, натянул старые кроссовки и спустился на первый этаж, к автомату с едой. Продолжая думать, но уж не об игре. О том, чего хочется и чего не хочется. «Побудь с этим чувством, — сказал бы Ездок, — поисследуй его.»

Тимур исследовал. Для начала хотелось квасу. А может, горячего сладкого глинтвейна. Хотелось забиться в бар, который год назад гулял и гудел в соседнем доме, заказать стейк и бочковое. В углу пожирать истекающее соком мясо, ощущать пузырьки хмеля на языке. Смотреть на людей. Настоящих, живых, пьяненьких, шумных или тихих, совсем обычных людей.

У автомата была растянувшаяся очередь из двоих, прячущихся усталые лица, втянув голову в плечи. Наверное, Тимур со стороны выглядел так же.

Еды в автомате оставалось не так много, почти как в его холодильнике. И Тимуру достались биточки с пюре. Так себе. Вовсе не стейк.

Глядя на дату изготовления — сегодняшние биточки, конечно, Тимур вдруг осознал: осталось три дня до конца эксперимента. Три дня, и его виртуальная компания исчезнет, засыпанная мокрым ноябрьским снегом, стёртая ледяным осенним дождём.

 

— Мы играем на свободу, — произнесла Настя легко, просто, — мы все. Кто выиграет, получит пропуск отсюда.

Можно было решить, что это послание под стелькой кроссовки: «Нас держат насильно в подвале, заставляют шить «арибасы», надсмотрщиком над нами поставлен Жлоб Сергей Андреевич, девяносто второго года рождения, образование среднее специальное незаконченное. Помогите!»

Но Настя уже ни раз и ни два говорила что-то такое, и сперва у Тимура разыгралось воображение: вторую группу и правда где-то держат насильно, как в кино или в игре, в детективном романе. Но нет, Настя, конечно же, говорила о том, что происходило везде, о том, в какой тюрьме все оказались. «Первое правило путешествий во времени: никогда не ставь 2020-й».

Её желанным выигрышем в игре был «пропуск отсюда», а у кого не был?

Тимур начал замечать уже на вторую неделю эксперимента: шестеро его подопечных не просто играют, а постепенно убеждают себя, что есть выигрыш. Настоящий, всамделишный выигрыш, и нужно вскрыть игру, вырвать победу у алгоритма. Человек может и не хитрее нейросети, зато целеустремлённей.

Вскрыв коробку с ещё горячей лапшой — бывший ресторан, а теперь китайская кухня на вынос, кое-как ещё существовал на углу — Тимур переключился на двенадцатое окно, где Поэтесса курила тёмно-зелёную сигаретку и, хмурясь и шевеля губами, через седую взъерошенную чёлку разглядывала монитор. Это было так непохоже на неё, всегда решительную и быструю. Тимур прибавил звук в окне.

— …никуда, — закончила Поэтесса и замолчала надолго.

— Ведь это не так просто, — произнесла она, когда Тимур уже собрался переключить окно. — Выйти куда-то. Ноябрь всегда был самым тёмным из месяцев. Мы… — она щёлкнула мышкой. Игра выкинула новую пару, и Поэтесса отпрянула в изумлении. Потом глянула в камеру:

— Ты смотришь, мальчик? Ты видишь это?

— Что? — вслух спросил Тимур.

— Мы новые крепостные, — как будто ответила ему Поэтесса. — Сиднем сидим. Кто свободен? У кого есть открепительная? Свободен тот, кто их выдаёт. Кто ставит подписи. А без открепительной куда нам идти? Нужно доказать, что ты полезен новым хозяевам. Достоин свободы передвижения. А ты, мальчик, наш приказчик. Управляющий усадьбой. Свободен лишь наполовину. Тебя высекут, как и любого, кто без спросу барина сделает шаг влево… или вправо…

Поэтесса снова погрузилась в размышления. Её чёрные, круглые глаза, в глубине которых Тимуру иногда мерещилось злое пламя, будто подёрнулись рябью. Взгляд обернулся внутрь.

Чёрт знает, кем на самом деле была эта женщина неопределённого возраста: старше сорока — однозначно, а сколько на самом деле? Наверное, меньше семидесяти. Может, и стихи у неё были в арсенале, может, даже песни, злые и яростные, как ветер перемен.

Легко было представить, как в молодости зависала она в Сайгоне, целовалась то ли с Виктором, а то ли с Борисом, пока её бурная молодость не накрылась вместе с кафе на углу и империей от Находки до Калининграда. Придумывая женщине в окне номер двенадцать прозвище, Тимур сомневался: «поэтесса» или, на новый, унижающий всё богатство суффиксов русского языка, манер — «поэтка»? Точно не «поэт»: Тимур тогда аж поёжился, представляя, как за этого «поэта» ему бы досталось.

— Как же выиграть игру? — произнесла Поэтесса, решительно давя на кнопку мыши. И со следующей пары вернулась к своему привычному темпу: стремительному и злому. — Её не выиграть, мальчик, уж я-то знаю. Для меня всё с неё началось. Не с подворотен в старом Риме, не с волн Адриатики, нет, с двух карт, лежащих передо мной.

Какие-то выхлопы поэтического мышления. Поэтесса не слышала саму себя, лишь бормотала всё неразборчивее. Возможно, так ей лучше думалось.

Тимур отодвинул двенадцатое окно и раскрыл пошире окно номер один. Чтобы посмотреть на Туза, получившего прозвище и за номер окна, и за свой вид. То ли банкир, то ли шулер. Игрок в шахматы, покер и «чапаева». Лет двадцать назад, на рубеже веков, обмишуривал лохов у Апрашки. Теперь носит галстук и самоизолируется в загородном коттедже. А может, давным-давно там живёт, устав от людей. Сколько их прошло мимо него, со своими надеждами, нет, с одной и той же жадной надеждой на благополучие? Но Туз на то и Туз, чтобы собирать эти надежды, выжимать и проворачивать, давить и пить их сок. Даже без сахара.

«Когда закончится, я поеду в лес», — иногда говорил Ездок. Лес стал его вымечтанным райским садом. Жизнь Ездока после всего не изменится, был уверен Тимур, вернётся в прежнее русло. Как и жизнь Хикки, наверное.

О чём мечтали Настя и Поэтесса, он мог с погрешностью, но представить.

Существование Туза, нынешнее, прошлое и будущее, было для Тимура параллельной реальностью. Что делают люди, которые деньги могут хоть сеять? А если посеют, так и с каждой бумажки народится настоящее денежное дерево, а из каждой монетки — золотая жилка.

Как проходят дни Туза? За его спиной, слева от окна — рамки с дипломами. Может быть, какие-то дипломы даже настоящие. Ездок и Настя смотрят в камеру ноутбука, у остальных, кажется, настольные компы, а что насчёт Туза? Его рук никогда не видно, такие, как он, не показывают рук, иначе лох чего доброго заметит краешек припрятанного козыря. Ведь даже лохи бывают наблюдательными.

Если прибавить звук, то можно услышать щелчки: Туз делает выбор. Лицо его обычно неподвижно, только зрачки бегают туда-сюда, сравнивая варианты. И лицо это — человека, в котором сошлись все народы России, от степей до северных льдов. Многонациональное лицо. Череп бритый, по нему скользит блик от верхнего белого света. Глаза большие, с мягкими, мясистыми даже веками. Разрез глаз как будто даже не понять, как будто он меняется, когда Туз слегка поворачивает голову вправо, влево. Губы кажутся сомкнутыми, даже когда Туз говорит. Да и не говорит он: роняет слова, веские и тяжёлые. И те катятся по невидимому столу, падают на пол — судя по звуку, мраморный, что ли — и только эхо от них попадает в микрофон. Вместе с множеством шумов — всегда в окне Туза голос передавался с помехами и искажениями, только щелчки мыши звучали чётко.

— Комбинация есть, — обронил Туз, голос его едва пробился через треск. — Тебе врут, что её нет.

Откуда он знает? Нет, Тимур затряс головой, глупость. Туз будто пытается гипнотизировать своего наблюдателя.

— Ты умный парень, — продолжил Туз, не глядя в камеру. — Подумай. И скажи мне.

Ещё бы цену назвал.

Это единственный повод, по которому Туз обращался к наблюдателю: где-то два-три раза в неделю пытался купить секрет выигрышной комбинации. Которая, разумеется, не существовала, потому что и победа в игре не предусматривалась. Процесс и был победой. Игра вечная, как жизнь.

Забавно: во второй группе пятеро из шести считали, будто по умолчанию, что их наблюдатель — мужчина. Было ли деле в мужском роде слова «наблюдатель»? Ведь им, наверное, так и сообщили при инструктаже: «у вас будет наблюдатель». Или то играл свою партию общий антиженский настрой текущей культурной парадигмы (это снова чей-то голос в его голове, но не тот же самый, что умудрялся звонко чеканить даже шипящий на конце «оверсайз»). Но знать, что смотрит на них именно Тимур, они не могли. «Кроме Туза, конечно же, он точно знает». Тимур усмехнулся.

Шестая(-ой) Хикки не проронила(-ил) ни слова за все дни, никогда не обращалась(-лся) к наблюдательнице(-лю), а потому её (его) мысли насчёт пола и гендера Всевидящего ока были неясны.

Напоследок Тимур снова раскрыл седьмое окно. Настя тут же посмотрела в камеру, будто почувствовала:

— Что ты сделаешь, когда всё закончится? Когда обретёшь свободу?

Тимур пожал плечами. Настя задумчиво кивнула, лицо её осунулось и даже немного вытянулось, глаза потемнели, а губы наоборот потеряли в цвете. Она заговорила чуть-чуть напевно:

— А если я дам тебе адрес, ты приедешь? Пройдёшь все кордоны? Вокруг моего дома по три поста на каждом перекрёсте, всего двенадцать. Как пройдёшь их, иди к панельке, к хрущёвке на пять этажей с крошечными окнами, подъезд без лифта. Поднимись на третий, там ты увидишь щиток, а от щитка направо квартира, в которой не живёт давно никто, гуляют там сквозняки прошлого, ноябрьские холода, а налево моя квартира, комнатка да крошечная кухонька… — Настя развернулась и обвела рукой комнату. — Придёшь?

У Тимура во рту пересохло: а если и правда? Дело даже… дело даже не в нарушении инструкций. Он сможет добраться? Объяснить чекпойнтам, что имеет право на свободу передвижения?

— Но оно же никогда не закончится, правда? — Настя снова стала самой собой, кокетливо дёрнула плечом и улыбнулась в камеру чуть грустно. — Правда? Мы никогда не встретимся с тобой.

Сработал таймер, и окна потухли. Тимур потянулся за палочками для лапши, пальцы его почему-то дрожали.

Уставившись в ноябрьскую темноту, он сидел у кухонного окна, ел слишком острую, остывшую лапшу и думал, сам не зная о чём. Пока ему не показалось… не показалось, что кто-то смотрит на него из темноты, стоя у погасшего фонаря. Смутная фигура, вовсе не зловещая, а очень грустная. Смотрит, прощаясь и пытаясь запомнить его силуэт, слабо очерченный жёлтым светом бра.

 

Последний день, последняя трансляция, и каждый из семерых вовлечённых об этом помнил. Мразик молчал. Он молчал с тех пор, как игра показала ему что-то. Молчаливым Мразик всё больше возвращался в человеческое состояние, аттракцион неслыханной эволюции. Ездок нервно щёлкал мышью, стрелял глазами по углам монитора, даже растерял часть своего буддистского благолепного просветления. Поэтесса курила без остановки.

Только Настя и Туз оставались на удивление безмятежными. Настя сказала: «Привет-привет», — тряхнула волосами, повела грудью — но рассеянно, скорее по привычке, и занялась игрой. В окне Туза сейчас даже щелчков было не слышно, поди пойми, играет он или просто пялится в монитор.

Тимур нервно переключался между окнами, вглядывался, будто… господи, я же ищу комбинацию, понял он вдруг. Не в вариантах игры, в этих шестерых. Комбинацию чего? Какого выигрыша?

И остановился.

Открытым осталось окно Хикки. Она (он) смотрела(-ел) точно в центр монитора, неотрывно, резко дёргала(-ал) плечом при каждом щелчке. И её (его) левый глаз тоже дёргался — так заметно, что Тимур застыл, уставившись на этот нервный тик. Как следил бы за качанием метронома.

Хикки, впервые за весь эксперимент, посмотрела(-ел) в камеру.

— Я всегда проигрываю. — Это был не голос, всё тот же шёпот, которым говорят асмр-блогеры. — Всегда, на что ни ставлю только. Ты хорошо смотрел. Ты добрый.

Тимур невольно улыбнулся.

— Надеюсь, мы не встретимся, — прошептала(-ал) Хикки с потаённой горечью, отводя глаза, опуская голову совсем низко. Камера уже смотрела ей (ему) в затылок. А сама (сам) Хикки, кажется, не могла (не мог) видеть игру. Но продолжала(-ал) кликать: щёлк, щёлк, щёлк…

«Надеюсь, мы не встретимся». Волоски на руках Тимура встали дыбом. Страшно, по почему страшно? Будто упала тьма. Как в детстве, когда смотришь ужастик, от которого взрослого человека только на хихиканье пробирает. Но ребёнком боишься всего: оборотней, зубастиков, человека с лезвиями на руке, другого человека, опутанного колючей проволокой. Старый, добрый, мёртвый ныне жанр ужасов. Вот как Тимуру стало страшно: как в детстве, когда за твоей спиной всегда кто-то прячется, лишь сядет солнце и погаснет свет на кухне.

В окне номер двенадцать Поэтесса улыбалась. Что за день такой? Тимур никогда не видел её улыбки. Злая, конечно же, и полная безмерной печали. Разве улыбка не должна излучать радость? Разве это не то самое шаблонное выражение? Поэтесса кивнула, чёлка упала ей на глаза, заслоняя горящий в них огонь. Пламя ночных костров.

Да что со мной? Холодным ветром протянуло по спине. Поэтесса кивнула ещё раз и выключила камеру. Хикки тут же сделала(-ал) то же самое.

Тимур понял, что вместо Ездока и Мразика тоже чёрные прямоугольники. Как давно уже?

Настя что-то быстро говорила в камеру, Тимуру показалось, что он прочёл по губам «не смотри». Но вместо того, чтобы раскрыть седьмое окно, он потянулся к первому.

Туз поднял руки, вытянул ладони перед собой и задумчиво изучал. На правой не хватало мизинца.

— Она существует, — сообщил Туз, не глядя на Тимура. Камера Туза выключилась будто сама собой, по крайней мере, без участия его рук.

— До встречи! — успела крикнуть Настя, прежде чем и её окно погасло. Неужели уже час прошёл?

Неужели всё?

Всплыло окошечко скайпа: Тимуру только что написал заказчик.

— Да, — сказал скайпу Тимур, — одну секунду.

Встал, повернулся, подвигал руками: он будто во сне, и воздух стал гуще, и откуда-то тянет гарью, и здесь, вокруг, железные кровати с серыми простынями, и на них во сне стонут и кричат люди, соседи по заключению, безумцы, не помнящие своих имён. А он сам? Он своё помнит?

Всё ещё чувствуя реальность как чужую среду, Тимур вернулся к компу. «Благодарим за сотрудничество. Оплата поступит в течение завтрашнего дня.» Это первое сообщение.

Сразу за ним второе: «Приглашаем в нынешнюю пятницу, в девятом часу вечера на торжество по случаю завершения третьего этапа. Место проведения: «Перифраза». Дресскод: свободный.» И вложение.

Тимур щёлкнул по нему, и расцвёл на экране кваркод, ослепительный в сиянии своей сложности. Подписанная неведомым хозяином открепительная грамота.

 

Код Тимур включил заранее и когда подходил к чекопинту, держал смартфон в вытянутой руке, экраном вперёд, как щит. Но гвардеец даже не выполз из будки, только бросил косой взгляд на код, сморщился почему-то и нажал кнопку. Шлагбаум полез вверх.

Тимур опустил дрожащую от напряжения руку. Он ведь до последнего сомневался. Не верил, что сработает пропуск. Получить код — всё равно что узреть чудо. А этот мордатый в синих форменных пятнах посмотрел на чудо, как будто видит его по сто раз на дню. Да ещё и сморщился.

Даже не проверил. Хотя кто знает, может, пока Тимур сидел дома, людей на чекпоинтах незаметно заменили на умеренного размера человекообразных роботов, и вместо глаз у них сканеры кваркодов и распознаватели лиц.

Тимур шёл по улице, стараясь не оборачиваться, как будто покидал Аид. А ведь так хотелось проверить, смотрит ему в спину проверяющий или нет.

В метро код тоже сработал — даже не просто на пропуск, а ещё и на оплату. Поистине чудесная открепительная грамота.

Встав в конце вагона и задвинув пластиковый защитный экран, Тимур прикрыл глаза. Куда он едет, пришла в голову несвоевременная мысль. Конечно, понятно куда. Но что он будет там делать? Торжественно праздновать завершение работы?

Он бы, наверное, отдал гонорар, полученный за эту работу, только бы продлить её ещё хотя бы на тот же месяц. Люди входили в вагон и выходили из него, жались под защитные экраны, смотрели друг на друга недоверчиво. Вагон был заполнен едва ли на четверть, но всем пассажирам — и Тимуру тоже — казалось, что всё равно они слишком близко друг к другу, что быть среди людей… Быть среди людей — это что-то из жизни-до, уже давно переставшее быть привычным и нормальным. Как вообще нужно это делать — быть среди людей? Как двигаться, как говорить, куда смотреть?

По счастью защитные экраны делали реальность мутной и смазанной. Никто не мог посмотреть другому в глаза, даже если бы захотел.

«Перифраза» — шестой и седьмой этажи, короткий стеклянный цилиндр, нелепо пришпиленный к крыше МФЦ. Вид на канал, неумолчный проспект и тёмные старые дворы, населённые бомжами, собаками и коробками. Если отдаться на волю земли, можно почувствовать вибрацию поездов в туннелях под зданием. Можно ещё встать у той стены, что обращена к каналу, и смотреть на покачивание всегда серой воды — даже солнце не меняет её цвет.

Тимур был в «Перифразе» однажды на «деловых переговорах», но уже не мог вспомнить, что же обсуждали тогда. Задуманная как роскошный видовой ресторан, «Перифраза» производила изнутри впечатление одновременно удручающее и монументальное. Интерьер — серо-розовые объёмы, перетекающие друг в друга, так что стены, потолок и мебель напоминали волнение воды в канале. А посетители — плывущий в нём разноцветный мусор, то ныряющий под волну, то поднимаемый кверху; официанты же были ловкими чайками, промышляющими над мутной водой.

В ресторан вёл отдельный вход, кроме него и вестибюля станции остальной МФЦ не работал.

Вход сторожили двое: один в ливрее, как в лучших отелях Невского, другой в кевларе и маске, сверкая через прорезь тёмными очами. Оба уставились на код, что Тимур тут же сунул им под нос, оба же одинаково наклонили голову и одновременно посторонились. И Тимур вступил на площадку ярко освещённой, крутой лестницы. Здесь же, чуть сбоку, стоял щит с рекламой игры. Что-то абстрактно-звёздное, а поверх слоган: «У тебя есть право на выбор!».

По случаю ноябрьской тьмы «Перифраза» тоже погрузилась в цветной сумрак. Окна нижнего уровня ресторана были закрыты огромными портретами. В центре сдвинутые в кружок стояли пять игровых терминалов. Между внешним и внутренним кругом, высвеченные вспышками и проблесками, сновали люди. Много людей.

Так много, что Тимур отступил. Сразу же закружилась голова, пересохло во рту, а ладони, наоборот, увлажнились. Как же можно — такая толпа? Так вообще бывает теперь? И что у них… что у них с лицами?

Ему пришлось быстро перевести взгляд на что-то недвижимое и надёжное — и им оказался ближайший портрет. Мягко освещённый, кажется старый. Представительного мужчины в средневековом платье. Тимур нерешительно сделал шажок в его сторону. Что-то было…

— Прошу прощения, — тихий, но твёрдый голос остановил Тимура, — но вам потребуется вот это.

Затянутый в чёрное человек протягивал ему маску.

Не одноразовую, не респиратор, а настоящую роскошную маску, разряженную, как человек, в шёлк с золотым шитьём. А внутри — фильтр, прикрывающий рот и ноздри. Ну конечно. Вот, что с лицами у людей в зале.

Тимур благодарно кивнул и приладил маску к лицу. Она крепилась удобно и будто была отрегулирована под его размер. Через фильтр дышалось на удивление легко, и вкус у воздуха стал приятнее и свежее.

Это был вкус ветра с моря. Тимур, как дурак, с минуту стоял, покачиваясь пьяным от этого запаха, от воспоминаний о мире-до, о том, чего больше не будет ни для кого, а потом спохватился. Завертел головой в смущении: но, кажется, никто на него не смотрел, и даже услужливый человек в чёрном давно исчез куда-то.

На экранах игра казалась совсем другой, Тимур до сих пор не видел итогового интерфейса. Для него игра была строчками символов, а потом шестью окошечками со второй группой. Здесь же она сверкала, как шкура и глаза древнего змея, стерегущего несметные богатства. Две всплывающие по центру рамки менялись вместе с представляемыми выборами: то строгие, отсылающие к конструктивизму столбы, то увитые лозой рейки, то прошитые микросхемами и ржой трубки. Фон переливался, гипнотизируя. Неприметная камера тут же распознала Тимура, в правом углу открылось окно с его портретом и поле синхронизированного балльного счёта. Тимур даже не знал, что у него такой есть. Оба эти факта ему не понравились.

Игра выкатила первую пару: фотографии биточков и лапши, точь-в-точь как из каталога в приложении. Откуда она знает?

Тимур потянулся протереть глаза и больно стукнулся пальцами о маску. Игра не может знать, что он… Сейчас, должно быть, лицо у него, как у Мразика, узревшего нечто на мониторе. Как у всех остальных. Игра тоже подкидывала им такие совпадения? Она ведь изучает человека, учится… вот только Тимур с ней не взаимодействовал.

Он посмотрел на лапшу и быстро моргнул дважды, подтверждая выбор. Лапша сдвинулась к центру экрана, утопая в крошечных фейерверках. Погасла.

Следующий выбор: два слова, оба стилизованных, но по-разному. Что они напоминали?

Господи, он так давно… два бара, которые он любил. И года не прошло, а он забыл уже, жизнь-до покрылась толстым слоем пыли. Последний раз он был в одном из них — да, накануне объявления о первом из многочисленных запретов. Но в тот день было малолюдно, никакой живой музыки, страх уже шагал рядом с каждым в толпе.

Игра не может… нет, маловероятное, но совпадение. Может быть, результат тонкого анализа его поведения в сети, да, конечно, должно быть, та же база, которую использует реклама на поиске. Может быть… может быть, они договорились о сотрудничестве… Стилизованные надписи мигнули, призывая не тянуть с выбором. Тимур повторил тот выбор, что сделал восемь месяцев назад. Будто вернулся на мгновение в прошлое.

Третья пара — два байка. То есть, один велосипед, другой мотоцикл. Но это уже не про него, с облегчением подумал Тимур, игра лажанулась, а значит первые две пары были просто совпадением. Он глянул на свой счёт: кажется, добавилось немного баллов. Да, так игра и затягивает: эти баллы ничего не значат, их нельзя конвертировать в реальные деньги или потратить внутри игры — просто не на что, но всё равно даже он, зная, как и что устроено, словил немного довольной хомячьей радости от пополнения счёта.

Через плывущую по залу электронную музыку Тимуру послышался шёпот. Позади справа двое рассматривали экраны, возможно, с любопытством: не видя лиц, судить о том было трудно. Одна из масок глянула на него будто бы вопросительно, и Тимур мотнул головой и отошёл от экрана. Маски тут же заняли освободившееся место.

Остальные экраны тоже были заняты. Люди, несомые музыкой и гипнотическими блесками, кружили по залу, сближались и расходились, прилипали к экранам и вскоре покидали их, увлекаемые дальше невидимыми волнами. Движение толпы почему-то напомнило Тимуру старые бальные танцы, хотя там всё было предписано чётко, фигура за фигурой, люди в две шеренги, друг против друга, светские разговоры, пока дама обходит кавалера, флирт и интриги. А рисунок нынешнего танца был хаосом, хранящим в себе воспоминание о ритме, как в сердце остаётся память о былом тепле и свете.

Тимур вспомнил о странных портретах. Ему почудилось что-то знакомое в них. В одном, который удалось получше разглядеть.

Начав справа от входа, Тимур обошёл импровизированную портретную галерею по кругу. Всего щитов было восемь. На первом бородач гордо демонстрировал обшитую белоснежным мехом (горностай? хотя почему именно он?) симарру, а в руках держал по свитку, на голове же носил крошечный плоский берет. Следующий за ним портрет был почти неотличим от первого, только человек смотрел теперь не вправо, а влево, а на его ногах объявились чулки цвета незагорелого северного гостя на пляжах Краснодарского края в конце июля.

На третьем портрете борода и симарра… мысли Тимура вдруг будто споткнулись… симарра? — спросил он сам себя, — я знаю это слово? откуда? я… но мысли перекатились через удивление, как через камушек, и потекли дальше: борода и симарра стали попроще, а берет, напротив, сильно увеличился в размере, сапоги сменились туфлями, свитки — шпагой, а на дополняющих симарру рукавах появились такие знакомые, так точно отсылающие к эпохе многочисленные продольные разрезы. Разрезы Возрождения.

Гладко выбритый герой четвёртого портрета щеголял в изящных парадных доспехах и длинном волнистом парике. Манерно отставленная в сторону ладонь опиралась на шпагу. Пятый напоминал классический портрет Ломоносова в паричке с буклями, камзоле и туго застёгнутом, богато расшитом жилете. Тут же вместо шпаги явился стол с весами, мензурками и стопкой книг. Одна из них была раскрыта посередине, и из корешка почему-то рос цветок. Такого Тимур не встречал. Он двинулся дальше, обойдя очередного гостя в маске, в беспокойных огнях зала показавшейся ослепительно-алой.

Шестой портрет был точно из девятнадцатого века. Вот они, классические смоляные кудри, фрак, едва ли доходящий до талии, жёлтые панталоны на пуговицах. И конечно — трость и цилиндр. Лондонский денди.

Этот портрет завершал живописный ряд, два последних были фотографиями. Седьмой — отреставрированная, но всё же нечёткая и коричневатая фотокарточка фабриканта рубежа веков, всё ещё трость, всё ещё шляпа в руке, но вместо фрака — строгий костюм-тройка, аккуратная стрижка, маленькие усики, золотая цепочка от часов пересекает грудь слева.

И восьмой — фото середины прошлого века, первое не постановочное, человек снят на ступенях какого-то учреждения, в плаще, полосатом галстуке, с чемоданчиком в руках. Улыбается — вроде бы весело, но от этой улыбки пробирает дрожь. И странная деталь — грязные до жути ботинки.

Разные эпохи, разные обличья. Разные манеры живописцев. Но несмотря на это — тут у Тимура холодок пробежал по спине — несмотря на различия, если смотреть вот так, на все вместе, понимаешь: изображён на портретах один и тот же человек.

Кто-то настолько упоротый, что не пожалел заказать шесть полотен-имитаций, изображающий его в разное время в прошлом. Фотографии, конечно, просто подделаны. Или все восемь портретов — просто мастерство фотошопа 80-го уровня? Так, конечно, вышло бы дешевле.

И, никаких сомнений, Тимур знал этого человека. Не его имя, но лицо: обитатель окна номер один, загадочный Туз.

— Тридцать третий, девяносто третий, пятьдесят третий — бассета, — произнёс голос у него за спиной, вроде бы женский. Фигура в алой маске не растворилась в толпе, как другие, а пошла за Тимуром. И теперь глухо перечисляла — что? года? — стоя подле и наклонившись поближе, чтобы не перекрикивать музыку.

— Тринадцатый — бассет, — продолжала фигура, — семьдесят третий… — голос дрогнул и оттого показался Тимуру знакомым. Может так и было?

— Семьдесят третий, — повторила фигура, — снова тридцать третий, триста лет минуло, новый круг — фараон.

Ощущение, что Тимур вот-вот узнает этот голос, усиливалось, становилось невыносимым.

— Девяносто третий — фаро. Пятьдесят третий — тоже фаро, там, у них, а здесь — стос…

— Дальше должен быть тринадцатый, правильно? Семь лет назад? — хрипло спросил Тимур. — Но больше портретов нет.

Фигура заметно пожала плечами. Почему-то только теперь Тимур обратил внимание, что все, кроме него, здесь одеты в балахоны. Или мантии. Как будто это клуб по специнтересам. А вот ему балахон не выдали, так что все сразу видят, что Тимур тут чужой.

— Я ведь вскрыла игру, только я, — заговорила фигура, и тут Тимур её наконец-то узнал. — Выигрышная комбинация существует. Я поняла это сразу же.

— Сразу же? То есть, месяц назад? В начале эксперимента?

— Два с половиной века, — ответила фигура. — Да что с того, если вассальный договор не отпускает? — Она громко и презрительно хмыкнула. — Уже виделся с Прохоровым?

Тимур уставился на неё, медленно соображая, что ещё за Прохоров. Неужели тот, который «миллиардер Прохоров слушает»? Не может быть, что ему тут делать?

Вблизи, в свете мелькающих огней, Тимур разглядел, что маска на его собеседнице не украшена ничем, только обтянута блестящей алой тканью, но всё равно выглядит как роскошный сказочный наряд.

— С ка… ким Прохоровым?

— Игорем Владленовичем, мальчик, — нетерпеливо ответила фигура. — Так его зовут.

Нет, вроде бы тот, который миллиардер, Михаил. Конечно, Прохоров же —распространённая фамилия, с чего он решил…

— А вы ведь… — Он едва не сказал «Поэтесса», в последний миг вспомнил, что она про своё прозвище не знает.

— Я, — согласилась Поэтесса. — Одно из окошек на твоём мониторе, мой юный наблюдатель. Если ты ещё не видел его… самое время вам встретиться.

 

Послушно следуя за Поэтессой, Тимур поднялся на второй уровень, где перед ними открылись двойные чёрные двери, ведущие во внутренний круг, VIP-зону, таинственную и никогда не существовавшую в «Перифразе». На самом деле, здесь всегда была открытая кухня, и сидя у окна с видом на пыльный проспект или серый канал, можно было наблюдать, как в клубах пара мельтешат белые пятна форменной одежды. Но нигде на втором уровне не осталось ничего белого, ни поварских курток, ни нарочито случайных разводов краски на стенах, ни скатертей и занавесок. Все пожрала бархатная чернота, насыщенная цветным дымом.

И Тимур понял: это нереально. Не по-настоящему нереально, типа, он спит или упал под поезд по дороге сюда и теперь в коме ищет «туннель в конце света». Просто всё вокруг — перфоманс. Спектакль, а он и участник, и зритель. Остаётся следовать сценарию и искать лазейку для импровизации.

И одновременно он не верил даже в эту теорию. В реальность происходящего — не верил. В перфоманс — не верил. Да что там, даже в волшебный кваркод не верил тоже.

И шёл за Поэтессой, понимая, что вообще-то стоит бежать прочь.

— Можете снять маски, здесь безопасно, — прошелестел голос и из дымного мрака протянулись две руки, обе правые, и Тимур вложил свою маску в одну, а Поэтесса в другую.

И да, это в самом деле была она, женщина из двенадцатого окна.

Без фильтра у воздуха в зале был сладкий привкус кальяна. Что-то подмешано в дым, понял Тимур. И снова — надо бы бежать, но он двинулся вперёд, и вскоре из дыма проступили контуры круглого стола с голограммой игры, трёхгранным столбом в центре. «Вскоре»? Какого размера был это зал для особых гостей? Сколько Тимур сделал шагов? Он не мог вспомнить. Но много, не меньше пятидесяти.

И стал зачем-то считать площадь круга. Так мозг был занят, но тело принялось дрожать: страх проступал мурашками, по́том и холодом.

Остальные пятеро из второй группы были уже здесь. Настя, Мразик, Ездок и Хикки без масок, но в балахонах, сидели за столом, Туз прогуливался рядом, затянутый в серый смокинг, с расстёгнутым воротником и повисшим галстуком-бабочкой нежного, сиреневого цвета. Чем ближе подходил Тимур, тем ярче становилось освещение над столом. И тем больше погружался во тьму остальной зал, полный, кажется, людей. Блестящей и безликой толпы в сумраке. Разве что оббежит их камера, как зрителей на «ЧГК». Они и есть зрители, свидетели, наблюдатели. Всё, что произойдёт вскоре, станет действительным благодаря их вниманию.

Кто наблюдает за наблюдателем? Они.

Одно свободное место было между Настей и Хикки, второе — между Хикки и Мразиком. Тимур обошёл стол и сел рядом с Настей.

Настя тут же положила ему руку на колено. Он обернулся: Настя, приоткрыв губы, смотрела на него нежно.

— Что ты увидела? — спросил Тимур. — Какой выбор дала тебе игра в конце?

— Романтика, — ласково ответила девушка. — Против расчёта. Я всегда выбирала расчёт. Романтика приводит только на дно Зимней Канавки.

— Все в сборе, — провозгласил приятным, оперным голосом Туз, нет, Прохоров, теперь можно было называть его так.

И тут же затих едва различимый шёпот, зрители придвинулись ближе, взяв стол в кольцо.

— Вы… — Тимур вдруг охрип. — Игорь… Владленович, вы и есть мой заказчик?

— Заказчик. Владелец игры, — кивнул Прохоров и лукаво улыбнулся. — Автор сего спектакля.

Настя потупилась и закусила губу, вроде бы смутилась. Ездок глядел на столб игры невозмутимо, Хикки и до сих пор молчаливый Мразик опустили головы. Поэтесса нетерпеливо стучала пальцами по столу и поглядывала, развернув голову вправо, на Прохорова.

— Не вините их, юноша, они все несвободны, — произнёс тот. — И не обижайтесь на нас за спектакль. Почти пять веков питался я от моего величайшего изобретения, игры простой, но столь заманчивой для людей особого склада. Свойство её таково, что раз в два сатурианских года требовалось проводить ритуал обновления, — Прохоров поморщился, — однако вам такие подробности вряд ли будут интересны. Довольно знать, что к две тысячи тринадцатому игра моя слишком ослабла, в новом вашем человеческом мире потеряла былую притягательность, да и как собрать людей, как высмотреть подходящих для великой Партии, коли все казино вы решились прикрыть? Мне нужен размах, свобода, чтобы выбор был из разнообразного человеческого материала…

— Зато мобильные игры и вообще видео… на подъёме, — произнёс Тимур очевидное.

— Точно так-с, — ответил Прохоров, щёлкнув ловко каблуками. И тут же бросил кривляться:

— Конечно, для нового Великого Делания пришлось семь лет ждать от последнего срока, по году за металл иль, коль угодно, планету, и творить колдовство в год Мора, первую из последних годин. Но вот, юноша, посмотри, как был я вознаграждён за терпение: не пришлось мне далеко искать нужного человека. Среди моих разработчиков и сыскался достойный кандидат.

— Я не играл, — с нарастающим ужасом ответил Тимур, слова проходили сквозь горло, как острые каштаны, у слюны стал привкус железа и меди.

— Ты смотрел, — был ответ, — и этого достаточно.

Туз махнул величественно рукой, и на голограмме высветилась пара: два имени, два человека, один из которых давно погиб, а вторая… знать бы, где она. Сердце Тимура рухнуло на пол и забилось там умирающей рыбой.

— Просто доказательство, — смягчился Туз. — Сей выбор ты уже сделал. Игра изучила тебя, ты был с ней так долго, так внимательно создавал её, так хорошо смотрел.

Хикки сжалась(-лся) в комок, втягивая голову в плечи. Последние два слова явно предназначались ей (ему): мол, не думайте, что я не знаю, что вы делаете, мои верные слуги. Неужели теми словами про встречу Хикки пыталась(-лся) предупредить Тимура? И что теперь, её (его) накажут? Штраф, хлыст, развоплощение — чем карается предательство у Прохорова?

— Игра — это ментальный вирус. Никакой первой группы нет, — вслух сказал Тимур. Не потому, что хотел подтверждения своей догадки, а чтобы не молчать. Так казалось, что он противостоит чёрному дымному кошмару, в котором оказался. — Я наблюдал их выбор и… теперь буду делать свой?

— Не сам выбор ловит вас в сети. Истинная игра в том, что вы, люди, всегда ищете паттерн. Смысл, основу, выигрышную комбинацию. И потому не можете остановиться. Истово верите, что систему можно отыскать в абсолютном хаосе, в смятении природы, в вибрации космоса. И иногда, на вашу беду, она там в самом деле есть. Сыграй же со мной, юноша, жертвенный агнец, и твоя душа станет топливом моего атанора.

Голос Прохорова поглотил все звуки, и тишину, и даже дым с чернотой.

Мы больше не в «Перифразе», ресторане средней руки над станцией метро, подумал Тимур, мы на вершине, может быть, это Казбек, его так любили поэты в те времена, нас вознесло над людьми и миром, подняло в самую тьму ночных небес, затянутых тучами, тринадцатый час пробил, всё покорно тому, кто знает волшебное слово.

— Посмотрим же, что выдаст тебе игра, — донеслось до него издалека. — Что ты поставишь против души, отданной добровольно? Богатство, слава — есть шаблонные желания. Суть игры всегда была неизменна: гипнотическая пустота. Но пришло время, и вы сами стали сложнее, как усложнилась, переполнилась ваша среда. Вы придумали столько вещей, но дело не в них. Вы придумали столько слов, но и не в них дело. Вы стали смотреть дальше. Вы что-то поняли. Что, размышлял я в семь пустых лет, теряя силы, перебиваясь случайными жертвами, что может старый алхимик дать столь сложному миру, чего у того ещё нет? Чем привлечь эту новую форму человеков? Но год Мора сыграет мне на руку.

Он много болтал, как злодеи в комиксах. Но только был настоящим.

Вот, отчётливо осознал Тимур, настоящий. И всё реально.

— Почему я? — вырвалось у него, пока Туз, вращая ладонью, продолжал тасовать виртуальную колоду собранных смыслов, мемов, действий, результатов поведенческого анализа, демографических данных, фотографий и видео, постов, признаний, откровений умных, не очень умных и вообще идиотских, всё то цифровое месиво, что циркулирует по венам сетей. Ни одна из изобретённых игровых колод не сравнится с таким богатством.

— Ты подходишь, — с готовностью ответил Прохоров. — Я ставил бывало на распутство и жадность. На эгоизм и азарт. Сегодня я ставлю на абсолютное одиночество. Сегодня вы такие все.

Игра, наконец, сделала свой выбор — и передала эстафетную палочку Тимуру. Он смотрел на собственное фото в правом углу, страшась увидеть, что же за пара ему выпала.

Остальные тоже молчали. Наконец, Тимур не выдержал, бросил быстрый взгляд в центр столба… два значка, кажется, астрологических? Он бы ни за что не понял, между чем и чем ему предлагается выбор, но игра милостиво подписала оба символа.

— Золото или Железо? — произнёс Прохоров. Его глубокий, красивый голос сорвался, прозвучал фальшиво. Тень забытой эмоции — безмерного удивления, легла на лицо.

Поэтесса захохотала, дико и зло, сотрясаясь всем телом, и выдавила, утирая слёзы:

— Не ждали такого, князь? Прежнюю игру вы создали сами, а эту не сумели, слишком сложно для вас оказалось. Устарели. И этот мальчик — один из ваших соавторов, он такая же часть её, как и вы. Игра играет за него. «Игра изучила тебя, ты был с ней так долго.» — передразнила она Туза.

— Он всё равно попадётся, — скрипнул зубами князь. И снова показался невозмутимым, только в глазах осталась тень изумления.

— Делай выбор, мальчик, — пропела Поэтесса на смутно знакомый мотив, — ты знаешь, что правильно.

— Железо, — ответил Тимур. Поэтесса была права: он откуда-то знал, что именно так будет правильно. Неужели всё то, что эти безумцы наговорили тут, правда хоть в наностепени?

— Что ж, сие было просто, — усмехнулся князь, уже полностью взявший себя в руки. Он снова принял покровительственный тон, как будто не пошатнулась его ранее абсолютная власть над игрой. — Кто бы меж вас двоих выбрал другого?

Мразик посмотрел на Прохорова с ненавистью. А Ездок поднялся неуверенно, огляделся, поймал взгляд Тимура, потом Поэтессы. Та кивнула едва заметно.

— Спасибо те… — не договорив, он рассыпался ржавой пылью.

Мразик же встал из-за стола и затерялся в невидимой толпе свидетелей.

Голограмма игры вспыхнула, и в этот раз мгновенно явила следующую пару, не дав Тимуру даже осознать, а что же произошло?

— Серебро или Свинец? — снова озвучил Прохоров. Лёгкая досада всё-таки прозвучала в его голосе, возможно, князь надеялся, что в этот раз вверх над игрой возьмёт его воля.

Настя сжала колено Тимура, её пальцы сквозь ткань джинсов казались такими горячими. Глаза сияли. Ночная тьма вокруг вершины и дымная чернота зала — существовали они теперь явно одновременно — дрожали в такт Настиного сердца, ещё вполне живого и человеческого. Может, поначалу она притворялась, следуя предписанной роли, но потом, когда говорила о приглашении… Тимур ей поверил. Но ведь все шестеро, даже сам Прохоров, лишь разыгрывали спектакль, и что было правдой, а что нет? Глупо гадать об этом, и глупо по этому судить.

«Я всегда проигрываю», — вспомнил он. Сколько раз включало в себя «всегда»? И что будет с Хикки, если?..

— Свинец.

— А сие, впрочем, неожиданно, — весело ответил князь. Настина ладонь замерла, потом съехала с колена Тимура. Хикки подняла(-ял) глаза — небесно-голубые, огромные, как у анимешной героини, и вздохнула(-ул) глубоко, прежде чем исчезнуть. От неё (него) не осталось даже пыли.

— Один из первых пленённых мною духов, — грустно заметил князь. — Совсем, юноша, вы меня не жалеете. Что ж… последний раз. Вы же не думаете, надеюсь, что ваши выборы означают выигрыш?

«Олово или Медь», — сказала игра, выбрасывая последнюю пару.

— Выигрыш невозможен, — медленно ответил Тимур. — Я знаю. Я же делал эту игру. А как было с прошлой?

— Иногда кто-то выигрывал, — кивнул князь.

— Держатель банка всегда… в выигрыше…

Но иногда… иногда система действительно есть.

Князь пожал плечами, посмотрел на голограмму и открыто усмехнулся:

— Выберете Медь, останетесь со мной один на один, без вашей неожиданной покровительницы. Выберете Олово… я не исчезну, знайте это, лишь стану сильнее.

Тимур тяжело молчал.

— Ну же, — поторопил его князь, — Олово или Медь?

Здесь невозможно выиграть, повторил про себя Тимур. Эта карта всегда будет бита.

И вдруг картинка мигнула. Переродилась, пиксель за пикселем, и вместо Олова возникла Ртуть.

На лице Поэтессы расцвела улыбка, переходящая в оскал. Князь моргнул. Открыл рот. Шире. Ещё шире. Теперь было видно, что у него на каждой челюсти по два ряда зубов, и внутренний — острейшие конические клыки.

— Даже я… — голос его напоминал шипение крана при отключённой воде.

— Я говорила, что вскрыла игру, — забормотала Поэтесса. — Уже давно. Чему-то то я научилась у вас, князь. Как шулерствовать да подтасовывать карты. Я даю тебе шанс, мальчик. Может, никак это не вернёт все погубленные мною души, но разве не могу я, старуха, мать демонов, под конец спасти хоть одного человечка? Ты знаешь, какой выбор верный.

Князь пытался возразить, но его будто душило что-то. Он лишь багровел и метал глазами молнии.

«Ртуть, — хотел сказать Тимур, — Ртуть», — ведь Ртутью был он, седьмым из металлов, планетой Меркурием, посредником меж игрой и людьми, он назовёт себя и будет свободен, но губы его сами сложились иначе, язык двинулся иной траекторией и лёгкие выдохнули, озвучивая другой ответ.

И наступила тишина. Ещё более полная, чем раньше. Исчезли свидетели игры, затихли горные ветра, луна и звёзды за тучами замерли, прекратив всякое движение по небу. Потому что теперь никого не касалось происходящее, кроме двоих — вечного алхимика и человека из года Мора.

— В виде исключения, — задушено проквакал князь, — я позволю тебе выбрать иначе.

Я ему мешаю, изумился Тимур, он сейчас, прямо сейчас всё обдумал и понял: лучше выкинуть меня из игры, избавиться от помехи. И Поэтесса тоже останется в его власти, старуха, мать демонов. Если игра поставила их вместе, должно быть, Поэтесса сильна, многих и многих привела в игру, чтобы князь мог кормиться.

— Не выбирай меня, мальчик, — прошептала Поэтесса, глядя на него с мольбой, — освободи себя.

— Кто она тебе? — кивнул князь, лицо его постепенно бледнело, рот уменьшался, таял второй ряд зубов. Прохоров перевёл дух. — Она лишь суккуб на вассальном договоре. Сколько душ на её счету, подумай!

Тимур был согласен полностью: они правы. Он должен освободиться. И не только от игры, от всего вообще. От ноябрьской тьмы, чекпойнтов, кодов, биточков из автомата. Стать другим и в другом мире. В том, где год Мора всё-таки кончился, а если нет, то можно закончить его, если ты колдун и алхимик и с силами природы на короткой ноге. Заговорить, как больной зуб, исцелить солёной водою и пряным дымом.

Так что Тимур сделал выбор.

Может быть, он сделал это не ради Поэтессы, пусть даже через ужас и пробивалась, растекалась внутри сердца жалость к ней. Может, ради тех людей, которым сможет помочь, если будет духом игры, убережёт их от Прохорова, насколько выйдет. «Игра изучила тебя, ты был с ней так долго.» Был ли он героем или Ганди каким? Нет, вовсе нет. Он сам знал, что обычный человек, не очень смелый к тому же.

Так что, может, он сделал это ради себя. Обычный эгоизм: оказаться не таким, как все. И не возвращаться в то абсолютное одиночество, на которое поставил князь. В год Мора. Может… да, пусть причиной будет именно это.

Тимур облизал высохшие губы и повторил:

— Медь.

***

Где-то под луной и звёздами, что кружат вечно и никогда не остановятся; на склонах гор, встающих над безбрежным морем; в краях, где обитают спасённые рукописи и уставшие их авторы, составители алхимических пасьянсов, сказители историй о проигранных деньгах, потерянном разуме и отданной добровольно душе; там, в отшумевших своё эпохах бродят трое свободных духов. В этой истории им не досталось привычных даров: лживого сияния высшего света, удачного замужества, пышных похорон, военной славы. Им досталось по шансу отыскать дорогу назад, в сложный мир людей, и один на всех общий замысел.

Ми́нут два сатурианских года, минут и Мор с Раздором, и Глад, и сам Жнец пройдёт, оставив трём духам свой серп, которым можно перерезать любую из нитей, даже жизнь их бывшего суверена.

И духи вернутся — с замыслом и серпом наперевес. И кто знает, может быть, старый алхимик в этот раз получит своё. Хотя ловок он и не первый век бродит по свету, не раз бывало уворачивался от шпаги и пули, вдруг увернётся и от серпа? Духи, правда, думают, что нет. Они мстительны — и они благодарны человеку из года Мора.

Но даже когда голова алхимика покатится, а кровь увлажнит материю бытия, когда духи выпустят прочих пленников и вернут человеку долг, даже тогда — и это несомненно — даже тогда игра останется жить.