Сажань сесть не решился: по старенькому дивану шли волны, а в них мелькали то русалочьи голые груди, то хвосты морских змеев. На потолке плыли золотые и серебряные колесницы, влекомые и конями, и птицами, и драконами, и правили ими и люди, и существа со звериными головами, и кто-то уж совсем невообразимый. На серванте стояла колба, а в ней томилась старая тряпичная кукла с фарфоровой головой. Кукла повернула к нему круглое щекастое лицо, открыла рот и с силой его сомкнула, а потом облизнулась: язык у неё был чёрный.
Сажаню внезапно стало жарко. В голове у него помутилось, и он осел на ковёр, пахнущий фиалками и истекающий молоком и мёдом.
— Вот две бутылки, — услышал он голос как будто издалека и не старушечий вовсе, а молодой, звонкий, говорящий на родном диалекте Сажаня. — Та что с розовенькой бумажкой — для хозяина твоего, а с синенькой — это я тебе морсику сделала на дорогу, а то мокрый ты весь, душно же так, боженьки, душно…
«Спасибо, Гуаньинь, — почему-то подумал Сажань. — Душно же…»
На него будто холодной водой плеснули, он очнулся, поднялся — оказалось, он стоял на коленях, опустив голову на старый ковёр — и подхватил бутылки, чувствуя удивительную бодрость. Старушка улыбалась, глядя на него.
— Не перепутай только, милок, — в её выцветших глазах плясали чёртики.
Дальше — дело ясное: в метро, умирая от духоты и жажды, Сажань открыл поллитровую бутылку с «морсиком» — бледно-красной жидкостью, в которой плавали якобы ягодные хлопья, и осушил её всю до капли и одним махом. После этого люди на рекламных плакатах подмигивали ему всю дорогу, распевали застольные песни на всех языках мира и угрожали перегрызть горло, если он немедленно не запишется, не купит или не воспользуется уникальным предложением.
Сажань вернулся в родной подвал и поразился, какая радостно-рабочая там царила атмосфера. Он не знал, что полчаса назад Олегу Тимуровичу позвонил давний друг Шалва и «оставил заявку» на крупную партию товара. Правда, сделать всё требовалось очень быстро, в драконовские сроки, но всё равно это была лучшая новость за последние недели три.
— Вот бабка! — радостно произнёс Жмитюков, выхватывая бутылку из рук Сажаня и отмахиваясь от него самого. — Даже ещё не выпил эту дрянь, а она уже действует!
И приложился к бутылке — с бледно-розовой жидкостью, в которой плавали какие-то хлопья.
— Сладко, — довольно зажмурился Олег Тимурович. — Думал, будет на вкус как дерьмо…
Он допил остальное, смял бутылку и бросил её в тёмный угол.
— Ладно, ребятушки, за работу, за работу! — Он чуть ли не руки потирал от радости. — Поработаете сверхурочно, всем заплачу как надо! И пожрать чего-нибудь принесу, сейчас сам сбегаю, гуляем! — Его глаза хитро блеснули. — И ты давай, сынок, деньги-то тоже нужны, а? А?
Сажань, кланяясь, вернулся на рабочее место и оглядел его недоверчиво. Затем поднял глаза и как будто впервые увидел, где находится. Что-то было не так. Вроде и в то же место вернулся, и в другое… не узнать его.
Хлопнула дверь: Жмитюков отправился за обещанным ужином. Сажань от этого звука вздрогнул: тени в подвале будто подёрнулись дымкой. Он неохотно взялся за инструмент.
Правда выяснилась, когда кто-то из работников, изнывая от духоты, решил выйти на минуту из подвала, подышать ночным воздухом. Дверь не открывалась. Наверное, на ней снаружи даже висел замок, тот самый большой, старый навесной замок, на который Олег Тимурович закрывал цех на ночь.
Конечно, никакого ужина он им приносить и не собирался.
Растерянные рабы Жмитюкова несколько минут безуспешно дёргали дверь и вяло обсуждали, что же им делать, но потом покорно вернулись к пошиву подделок. И только Сажань остался стоять у двери, не замечая, что ладони его сжались в кулаки.
В это время он смотрел на знаки, ползущие по металлу: некоторые он узнавал — русские, английские буквы, родные иероглифы, других не понимал. Но все они шептали что-то, а потом оторвались от двери, поплыли по воздуху и приклеились к его лицу. Тут он вскрикнул тихо, бросился к тёмному углу и нашёл там бутылку. Этикетка на ней была какая нужно, розовая, и Сажань засмеялся, потом закрыл лицо руками и заплакал.
Остальные только головами качали, глядя на него, сидящего на полу и что-то бормочущего. Думали, что от духоты бедняга Лэй малость с ума сошёл.
И даже не удивились, когда он всё же поднялся, встал перед ними и вознёс правый кулак к потолку:
— Так нехорошо! — заявил он, указывая левой рукой на запертую дверь. — Мы тоже люди!
Коллеги смотрели на него с изумлением, как будто раньше им и в голову не приходила такая простая мысль. Сажань решил их добить:
— Разве мы хуже их?! — вопросил он, и в его голосе прозвучала истинная сила. — Почему им можно, а нам — нет? Нехорошо! Мы тоже, как они!
Кто такие «мы» было вроде понятно, но вот «они» Сажань никак не расшифровал. Но, удивительно, этого и не потребовалось.
Может быть, у каждого запертого в подвале работника были свои представления об «они», а возможно — сегодня все эти бедные люди сошлись в выборе врага. Значения то не имело, главное, что рабы контрафакта внезапно бурно выразили согласие с мнением Сажаня. Оставив ненавистную работу, вскочив на ноги, они переворачивали столы и стулья, разбрасывали материал, смеялись и даже пели.
Размахивая недошитой сумкой как флагом, Сажань топал по столу и тоже пел. Что именно — он не знал сам; знатоки могли бы узнать в этом «Марсельезу», «Интернационал» и «Молдаву» Бедржиха Сметаны, одновременно.
В сердце Сажаня звучал небесный гонг, а глазами души он видел тающие стены Нефритового дворца и самого Небесного императора, благосклонно кивающего ему, Сажаню, благословляя на борьбу с угнетателями рабочего класса. Белоснежная окладистая борода Императора и гудящая ваджра в его руке поразили Сажаня настолько, что он свалился со стола. Но тут же вскочил на ноги, издал воинственный клич и повёл своих солдат на битву, последнюю битву этого мира.