С той поры он стал замечать нехорошие признаки: иногда товар в тёмном углу залёживался дольше обычного, порой материалы не приходили вовремя; в начале августа Олег Тимурович и вовсе отозвал троих работников в сторону, выдал им тонкие конверты с зарплатой и велел больше не приходить.
Корабль фирмы вошёл в море перемен.
Среди работников пошёл слух, что ИП скоро закроют и нужно искать другую работу; говорили будто нашёлся у хозяина злой враг, ненавистник, мечтающий пустить его по миру, отжав рынок сбыта — точки в Медведково и на Спортивной.
Сажань переживал это всё так, будто его собственная джонка шла ко дну. Направляясь на работу, он вглядывался в утренние сумерки, надеясь узреть знаки на светлеющем небе, и оставлял записочки местным духам с просьбами о помощи.
Наступил конец августа, и над Москвой встали грозы. Третьи сутки хлестали ливни, а когда дождь успокаивался, над городом сгущалась такая душная пелена, что и думать было тяжело, не то что дышать.
В такой душный день и случилась та самая история. Олег Тимурович, пропотевший насквозь, злой как одичавший пёс, ворвался в подвал, хлопнув тяжёлой дверью о стену. За ним в пошивочную просочился юркий молодой человек — невысокий, чернявый, с заострённым носом и золотым передним зубом. Оглядев застывших в изумлении работников, он неумело присвистнул:
— Ну, Тимурыч, ты развернулся. Прям зоопарк у тебя тут!
Жмитюков лишь хмуро взглянул на него, но молодой человек не унимался:
— Сохраниться, значит, хочешь? Спасение утопающих… ну сам знаешь, — и захихикал.
— Знаю, — отрезал Олег Тимурович, доставая бумажник. — Давай, не томи.
Чернявый протянул ему визитку:
— Проверенное средство. Армянское радио рекомендует.
— И откуда ты набрался такого? И я-то уже про армянское радио все анекдоты из башки выкинул, а ты — свежее поколение, чтоб тебя, — поморщился Жмитюков, меняя визитку на деньги. Ни он, ни чернявый работников как будто не замечали. И зря, вот Сажань, например, исподтишка, но с большим любопытством следил за разговором.
— Удачи, — вроде бы искренне пожелал молодой человек, оглядел ещё раз подвал, ухмыльнулся и исчез.
Жмитюков минуты две вертел визитку, хмурился и шевелил губами, потом решился:
— Эй ты… — он скользнул взглядом по лицам работников и ткнул пальцем в Сажаня. — Ты. Для тебя есть спецзадача.
Четверть часа Олег Тимурович втолковывал обмерившему от робости и раздувшемуся от гордости Сажаню суть поручения. Дело было вроде бы простое: требовалось съездить по адресу, найти там одну женщину, вручить ей конверт, забрать то, что она даст, и вернуться до конца рабочего дня. Но Сажань чувствовал: всё это имеет особое значение, важный и таинственный смысл и позволит отвести тучи от благодетеля. И именно ему, Сажаню, предстояло спасти Олега Тимуровича и их общее дело!
Жмитюков вручил ему бумажку с адресом и именем, конверт и посмотрел испытывающе:
— Справишься? Ну давай, топай тогда.
Сажань закивал и, кланяясь, удалился из подвала.
За год жизни в Москве Сажань научился худо-бедно ориентироваться в ближайших районах, но тут ему был брошен вызов: адрес находился в местах, о которых он раньше и не слышал. По счастью, на бумажке была указана и станция метро; и вот уже Сажаня, зажатого чужими телами, понёс на северо-запад душный электропоезд.
Попасть ему требовалось на станцию, про которую талантливый человек спел: «…на «Беговой» не живут вообще». В определённых кругах репутация у неё была чернейшая.
Там, среди прочей нечисти, на улице Розанова, в доме с серыми стенами и узкими балконами жила старая худуистка Аннет. Сколько ей лет, как давно она поселилась в этом доме, да и вообще в Москве, никто точно не знал. По слухам, за помощью к ней обращались ещё в 50-е, а кто-то даже повторял нелепые байки, будто она приложила руку к уходу Хрущёва. Точно было известно лишь то, что за последние десятилетия Аннет не изменилась совершенно. Ей всегда было вроде как чуть за семьдесят, лицо её, изрезанное морщинами, вызывало безотчётную симпатию. Всяк встречный доверял ей — бабушке-божьему одуванчику в цветастом платке поверх редких седых волос и с маленькими ловкими руками, которыми она наверняка закатала не одну банку варенья и связала не один чепчик внукам.
Иногда это доверие выходило людям боком, поскольку своими маленькими ловкими руками Аннет свернула не одну цыплячью шею.
Взмокший и красный Сажань добрался до дома Аннет поздно, поскольку опять спрашивал дорогу у прохожих. К тому же он сильно волновался перед встречей с таинственной помощницей благодетеля. Когда худуистка открыла дверь, он, растерянно моргая, подумал, что ошибся, но заглянув ей в глаза, прочёл там то, чего другие иногда годами не замечали. Тотчас он поклонился, назвал Аннет «айи» и смиренно протянул ей конверт.
— Входи, милок, — пропела она ласково, — негоже на пороге стоять, не для того он, порог-то…
Сажань робко переступил через порог и проник в дом ведьмы.
Для остальных это была маленькая квартирка пожилой женщины — старые книги, старая мебель, старый телевизор с салфеткой на нём, всё именно такое, каким ожидаешь его увидеть. Но Сажань заметил тени, прячущиеся по углам и меняющие облик, стоило вглядеться в них повнимательнее. И лики неведомых животных, что скрывались в рисунке обоев. И три фигурки — Будды, Ганеши и Рогатого, мерцающие на той самой салфетке. Вроде и есть они там, и нет их.
Аннет смотрела на растерянного Сажаня и качала головой:
— Ох, милый, — сказала она спокойно, — твои б возможности да в дело пустить…
Она прощупала конверт и поджала губы:
— Тут подожди.