Бессейн

Прыжок — другого пути нет.

Они ещё не видят пелену бессейна, они ещё не съели чистое сердце. Они не смогут повторить этот путь, значит — там спасение.

Мерцающая завеса идёт рябью, как вода в ветреный день. Синяя, зелёная, бурая, кроваво-красная, и за ней — световые годы до ближайшей звезды.

Но в конце… в конце…

Темнота.

***

Алекс открывает глаза… и думает, что нет, пожалуй, они всё ещё закрыты. Потому что вокруг — темнота. Но потом из неё проступают очертания предметов: стулья, диван, два кресла из комплекта — всё закрыто чехлами. На большой стол постелены газеты, ими же обёрнуты ножки, поверх перевязаны бечёвкой. На люстру намотан целлофан. Окна без занавесок, но снаружи — безлунная, хмурая ночь, вот откуда такая темнота. У воздуха вкус пыли.

Алекс узнаёт столовую в доме папашки Филиппа… Пса, то есть. Все его так зовут, и Алекс тоже — не хочет выделяться. И так удача, что теперь в компании, что нашлись друзья… да ещё такие.

Но почему всё обёрнуто и спрятано? Разве они не ехали сюда за…

Воспоминание причиняет боль, будто его запихивают в голову насильно. Алекс — всё ещё на полу, в углу комнаты, раскинув ноги и прижавшись к стенам, — от боли хватается за виски, сжимает их и хнычет: нет, это… нет, так не должно быть! Кто-то выжигает образы калёным железом, будто клеймит, будто… Алекс кричит и падает направо, соскальзывая по стене.

 

Старые длинные парты в аудитории исписаны изнутри: тут и «Алиса», и «Кино» — это те, кого Алекс знает. Стыдно признаться, что это и всё: в маленьком городке на границе со Средней Азией с цивилизацией было плохо. А уж если ты растёшь в детском доме, то… лучше делать теперь вид, что понимаешь эти значки, английские слова… Но кое-что действительно понятно: мат, например. Его Алекс знает отлично.

Парты скрипят, их скамьи занозистые, давно не крашенные. «Пока у инста нет капусты на это», — со знанием дела говорит Пёс, глядя как Алекс осторожно выбирается из-за парты. И подмигивает: «Не ссы, беби, ну порвёшь джинсы, так они ещё моднявей станут». Но джинсы достались таким напряжением сил, такой экономией, что их нельзя не беречь. Плевать на моднявость.

«Алекс, Юстас ждёт ответа», — напоминает Нинок, кивая на Юру, ссутулившегося на краю скамьи. Тот действительно ждёт: на лице застыл вопрос, в затемнённых стёклах квадратных очков отражается кусок улицы из окна — весенняя распутица, облезшая стена физблока и сломанный деревянный ящик, подставленный под окно женской раздевалки.

«А во сколько… лучше?» — нерешительно уточняет Алекс. Юстас только что спросил, к которому часу ему подъехать к общаге. Завтра вечером вся банда отправляется на фазенду к Псу, чьи предки свалили на майские на курорт, а его оставили учиться. И теперь Пёс устраивает курорт себе сам: банька, пьянка, кореша.

«Не хочешь, езжай на собаках», — буркает Юстас. Нерешительность его бесит. Алекс поспешно отвечает: «Давай в пять. Нормально в пять?». «Нормалды», — кивает Юра.

«Молодцы, мальчики и девочки, — одобряет Пёс. — Так держать. Всегда будьте готовы. Жду. Люблю-целую, ваш Филипп Альбертович Штиль». Пса не стебут за его ФИО только потому, что он сам забил эту нишу: высмеивать своё нелепое имя. Ну ещё потому, что его предки… ну… они такие, смутные. Много денег, много связей, но чем занимаются — сразу не поймёшь. Точнее, мамаша-то ничем не занимается, а вот папаша… И ещё при нём всегда Архангел — гора мышц и вовсе не дурак притом. Хитрый, наглый и злой качок.

«Миш, — как бы походя бросает Пёс. — Сегодня ещё дело есть… за гаражами». Архангел кивает и улыбается со знанием дела. Алекс вздрагивает: все знают, что такое «за гаражами». Конечно, нет никаких гаражей… хотя, может быть, иногда они и вправду есть. Но дело не в них, дело в Архангеле и его кастете.

Нинок — коротко стриженная, блондинистая, маленькая и гибкая как кошечка, обнимает пухлого Юру, на секунду прижимаясь к нему всем телом, особенно грудью, и говорит сладко: «До вечера, Пёсик». Он шарит рукой по её талии и бёдрам и улыбается: «Давай, в девять приходи. Мы как раз дела уладим».

«Идём, Шурка, — Нина вылезает из-за парты и потягивается слегка. — К преподу на консу. Помнишь?» «Да, точно, — Алекс ловит себя на том, что мысленно уже в завтрашнем дне. А сегодняшний-то ещё не закончился. — А Ирма?» «Ну нет её, — Нина разводит руками, мелькают ярко-зелёные ногти. — Что мы, родим её, что ли?»

Они пишут лабу втроем, но Ирмы действительно нет весь день, и на неё это непохоже. Плохо, что препод теперь проест им мозг, потому что приходить на консультацию нужно было всем вместе. Да ещё Ирма разбирается лучше всех, Алекс плавает, Нина… умная, но ленивая. Учиться ей неинтересно, а ещё у неё есть Пёс, они вместе уже четвёртый год, и Нинок точно рассчитывает, что это ещё не предел…

 

Алекс трясёт головой, воспоминания скукоживаются, занимают своё место…

…вспышка… В лобовое стекло светит солнце… Юстас выкручивает руль, объезжая трёхметровую полосу грязи…

…Старые яблони с молодыми клейкими листьями трясут ветвями… По саду ползут красные закатные блики…

…На столе бутылки, салаты — Нинок постаралась, и мороженое… Пёс обожает мороженое… Кока-кола… вспышка… вспышка…

Боль утихает. Алекс отнимает руки от головы, вытирает слёзы, моргает. Это всё было… вчера? Вечером они веселились, слушали новые записи рок-клуба, танцевали — тогда уже совсем пьяные. Наверное, головная боль от похмелья. Так ужраться, чтобы заснуть в углу комнаты? Алекс думает об этом с отвращением: вот зачем это надо было, зачем? Пусть бы остальные, они привычные.

Но ладно — похмелье. Но чехлы? Пыль? Вот за этим же самым столом вчера и пили, а теперь — газета, бечёвка.

Алекс встаёт рывком, морщась от болезненной волны, что катится от затылка к макушке, и бредёт к столу, щупает газету — она пыльная, старая, жёлтая. Но судя по датам, ей всего-то неделя. А вот та, что дальше… та ещё не вышла, выйдет только через два года.

Алекс отступает и нервно оглядывается: но нет, в доме нет ничего зловещего, нет теней, мечущихся по углам, странных звуков, ничего такого, что показывают в ужастиках. Пёс как-то устроил «вечер страха»: зазвал всех и на видеомагнитофоне — оказывается, такие вещи вообще бывают в природе — прогнал им три ужастика подряд. Ещё неделю за каждым поворотом прятались зубастые и клыкастые твари, и поджидали, и скрежетали, и Алекс… в общем, впечатление это произвело.

Но дом тих, дом спокоен, дом… заброшен.

Алекс бредёт из столовой по тёмному коридору в кухню, в прихожую, заглядывает в кладовые, нерешительно мнётся перед лестницей в погреб, но обходит её стороной. Потом — библиотека: Юстас просидел полвечера там, но сейчас его нет. Никого нет.

По деревянной лестнице с балясинами Алекс поднимается на второй этаж. Первая спальня — родительская. Пёс забил её для себя и Нины. В его собственной комнате должны были устроиться Юстас и Ирма. И там, и там — разобранные постели, смятые простыни, на полу стоят сумки. Пыли нет, нет чехлов и газет. Горит одна из настольных ламп, тихо шипит радиоприёмник Юстаса.

Остаются ещё две спальни — гостевая и мелкой сестры Филиппа, её родители забрали с собой. Алекс с трудом вспоминает, в какой лежат его вещи. Та, что справа — обои в ромашках, розовые занавески — комната сестры («Алекс, пойдёшь спать в апартаменты мелкой», — командует Пёс).

Для начала Алекс заглядывает в гостевую: там тихо, постель застелена, в эту комнату вообще никто не входил.

Алекс открывает дверь в «свою» комнату. Поперёк детской кровати валяется Архангел — на спине, ноги на полу, голова слегка свешивается, большие ладони со скрюченными пальцами лежат на ширинке джинсов, сама ширинка расстёгнута. Чёрная футболка с плачущим кровью черепом слегка задралась, виден мохнатый живот. Архангел посапывает, хотя в такой позе, наверное, должен храпеть вовсю.

Алекс делает осторожный шаг, задевает что-то на полу, спотыкается и падает вперёд, на ноги Архангелу. И тут же вскакивает. И правильно: Мишка дёргается, соскальзывает на пол, сонно вращая круглыми глазами и сипит нечленораздельное ругательство. Через пару секунд он соображает, наконец, кто перед ним, поднимается и хмуро и зло бросает:

— Идиота кусок!

…Они обходят дом во второй раз. Архангел внимательно вертит головой, рассматривает предметы, особенно сумки в спальне, чуть ли не нюхает их. Не верит на слово, что в доме больше никого нет.

Наконец, они замирают у входной двери. У Архангела на правой руке — кастет, на лице — непроницаемое выражение, в глазах — бешеное упрямство. Он не верит в инопланетян, бога, путешествия во времени. Он уже успел высказаться: всё дело в «тех козлах», это они устроили. Он не уточняет, о ком речь, но Алекс догадывается, что это те же люди, с которыми происходят тёрки «за гаражами». Версия не хуже прочих.

Архангел бесшумно открывает дверь, вглядывается в темноту: звёзд мало, но всё же кое-что в их свете разглядеть можно. Совсем немного — тёмные стволы яблонь, светлый камень садовых дорожек… В тенях же может прятаться что угодно.

— Иди вперёд, — шепчет Архангел. Алекс сжимается: выходить в сад… страшно. И ещё: там что-то есть. Алекс точно это знает, хотя, казалось бы, откуда? Но там что-то есть. Лучше остаться в доме, лучше вернуться в спальню сестры Пса, накрыться с головой одеялом с винни-пухами и пчёлами, лучше уснуть. Ведь если выйдешь… если выйдешь туда, всё…

— Иди. Вперёд, — угрожающе повторяет Архангел, протягивая сильную руку и толкая в спину.

Алекс вылетает на улицу, пробегает по инерции два-три шага и замирает. Дрожит — от холода и страха. Яблони шепчут предупреждающе: обернись, обернись!

Послушно оборачивается: Архангел, убедившись, что Алекс в порядке, ухмыляется и делает шаг.

Через дверной проём сверху вниз проносятся две тонкие, блестящие полосы, два росчерка — два тяжёлых и острых лезвия. Правая рука Архангела падает со звонким стуком — это кастет ударяет о металлическую полосу порога. Левая летит вперёд, в сад, прокатывается несколько сантиметров и замирает со скрюченными пальцами.Рассказ "Бессейн"

Архангел хватает ртом воздух, его глаза кажутся невыносимо белыми в этом сумраке, рыбьими. Тонкий штырь пронзает его снизу, через пах, проходит вдоль позвоночника, распирает горло, пролетает сквозь макушку и входит в паз в верхней планке дверного короба. Архангел повисает на вибрирующем, поющем штыре, как цыплёнок на шпажке, сползает вниз, так и не закрыв ни рта, ни глаз. Кровь заливает порог…

Алекс кричит: в голове снова что-то прессует образы: …вспышка… сопящий Архангел снимает ремень… вспышка… «Это ничего… последний раз, ну что ты… жалко тебе для меня?» …вспышка… джинсы болтаются, мешают… вспышка… вспышка… удар левой, правой, Архангелу всё равно, какой… темнота, ключ поворачивается в замке… вспышка… вспышка… вспышка…

Алекс падает на колени, земля холодная, твёрдая, сухая, будто и не шли дожди три последних дня. Алекс упирается расставленными пальцами перед собой и повторяет: «Это ничего, это последний раз, это ничего, это ничего!»

Потом становится легче — разом, как только штыри воспоминаний входят в свои пазы. Вот так. Алекс поднимается, стараясь не смотреть на дверной проём. Должен быть страх, но его нет. До того было страшно — непонятный дом, темнота, исчезновение остальных. Но именно теперь, когда ясно, что это за место, страх уходит. Его изгоняет определённость.

Это место уже подарило смерть кому-то. Оно пугающе. Оно ненасытно. Из него нужно выбираться. Найти остальных, сбежать, а уже потом выяснять, что это и как они сюда попали. Алекс удивляется: эта смелость, решительность — откуда они взялись? И это знание, что остальных можно найти, что они вообще ещё живы.

Алекс оглядывается: яблони в саду уже выросли до небес. Дом прямо на глазах проваливается сам в себя. Всё равно туда незачем возвращаться.

Темнота мигает и сменяется неярким светом: светится небо, серое и одинаковое. Больше не ночь, но и не утро или день. Никакое время суток.

Садовая дорожка расходится на три стороны, недалеко: в конце каждой ветки — небольшое здание, что-то вроде сарайчика с плоской крышей и без окон. Один из лёгких реек, второй — из брёвен, третий — кирпичный.

«Три поросёнка, — думает Алекс. — А где же волк?»

Алекс машинально поворачивает направо, к кирпичному домику. Надо же с чего-то начинать.

За дверью вовсе не то, что ожидаешь увидеть в крошечном кирпичном сарайчике: огромное белое пространство, заполненное жужжанием механизмов. В нём как будто нет ни стен, ни потолка, ни пола, но поскольку Алекс по чему-то всё же ступает, пол должен быть. Он упругий и слегка продавливается под подошвами. Воздух кажется стерильным, сухим, слишком тёплым. Дышать в нём некомфортно.

В комнате есть механизмы, всего с полдюжины — они стоят то там, то тут, некоторые как будто расположены на стенах и потолке, судя по их наклону. Все они похожи на небольшие стеклянные бидоны, обёрнутые металлической сеткой, от каждого тянутся два шнура — один входит в спину Ирме, другой — в живот или грудь. И она висит в воздухе — возможно, в центре комнаты, во всяком случае, в центре круга механизмов. Парит, завёрнутая в плотную белую ткань, как будто прикипевшую к коже, подвешенная вниз головой, с присосавшимися к телу проводами. Длинные тёмные волосы покачиваются в воздухе, когда очередной механизм ухает и по его проводам проходит дрожь.

Алекс бросается к Ирме, переворачивает вверх головой: она лёгкая, будто сила тяжести больше не действует на неё. Отрывает один из проводов, с него капает кровь, на белой ткани расползается пятно. Механизм недовольно урчит, но провод усыхает, скукоживается, как завядший лепесток, и опадает на пол. Алекс рвёт следующий, ещё, ещё. Механизмы возмущённо гудят и скрипят, но Алекс их не боится.

Теперь бо́льшая часть странного одеяния Ирмы залита кровью. По счастью, она очень быстро останавливается.

Алекс тянет Ирму за собой к выходу, она всё ещё лёгкая, всё ещё парит, но постепенно становится тяжелее. Как только Алекс переступает порог, она плавно опускается на землю и открывает глаза.

Ирма тихо плачет, слушая, как Алекс рассказывает обо всём, что уже случилось. Сарайчик медленно обрастает диким виноградом, высыпается цемент из швов, крошатся кирпичи, проседает один из углов. Время пожирает добычу.

Они вместе бредут к следующему домику, Ирма идёт медленно, Алекс поддерживает её под руку, стараясь не смотреть на тёмные пятна на её животе. Рука тёплая и слабая, дрожащая. Алекс думает: странно, что я по-прежнему не боюсь. Ирма испугана до чёртиков, а я — нет. Наверное, это шок. До меня ещё не дошло. Или инстинкт самосохранения не даёт истерике взять вверх.

Следующий сарайчик из реек. За его дверью полумрак, где-то капает вода, впереди виднеется слабый просвет — дверной проём.

Они несмело подходят туда и заглядывают внутрь: это место похоже на подвал в многоэтажке, много толстых труб, с некоторых капает, от других воняет. Воздух тёплый и влажный, на полу и стенах, насколько удаётся их разглядеть, сырые пятна. Впереди мерцает дешёвая и тусклая лампочка на чёрном проводе. Под ней стоит высокий обеденный стол, и сложно представить что-то более неуместное здесь. Стол роскошен: полированный, на гнутых резных ножках, с толстой столешницей, плавно закругляющейся на углах. На столе — большая клетка для животных, в ней, скорчившись, обнявшись, прижавшись друг к другу, сидят Нинок и Пёс. Она рыдает — тушь и помада давно размазались, превратившись в клоунский грим. Филипп бледен и испуган, но старается держаться. На него это даже непохоже: он обычно не производит впечатление стойкого человека, скорее избалованного золотого мальчика. Оба они вздрагивают каждый раз, как слышат рык.

Волк здесь, в среднем домике. Он пожирает что-то на полу, урча, хрустя, чавкая, исходя слюной. Может быть, он жрёт останки Юстаса.

Волк поднимает голову, смотрит на людей в клетке, потом разворачивается. Расставив лапы и подняв морду, оскалив клыки, волк смотрит на вошедших, замерших на пороге. Смотрит… целую вечность. Его хвост приподнят, вытянут струною, у слюны розовый оттенок. Ирма и Алекс не шевелятся, волк — тоже.

Но вот наконец зверь принимает решение. Он поднимается, откидывает капюшон. Раскосые миндалевидные глаза блестят, брови хмурятся, на высоком белом лбу — маленький круглый шрам, волчья челюсть болтается на шее, на буром шнуре. Волк делает шаг, протягивает руку к Ирме, его пальцы горячи, горячи, горячи, горячи… Алекс трясёт головой: нельзя переживать чужие ощущения. И вообще, волк не двигался, лишь вот теперь он кивает и уходит, прядя ушами, растворяется во тьме. Дверь клетки щёлкает и со скрипом открывается…

— Спасибо… что пришли… за нами… — рыдает Нинок, вися на Ирме.

— Как вы прогнали его? — Псу отказывает чувство юмора, он предельно серьёзен.

— Мы не знаем, — говорит Алекс, переглянувшись с Ирмой.

Пёс им не верит.

— Кого он… ел? — спрашивает Ирма. — Юру?

Она хочет оставаться спокойной, но её голос дрожит. Плечи и руки — тоже.

— Нет, это был какой-то зверёк. Похож на крысу, жирную, огромную крысу, — отвечает Пёс. — Иди сюда. — Он дёргает Нину, и та послушно отпускает подругу и цепляется за руку Филиппа. Ярко-зелёные ногти обломаны, лак облупился.

Они выходят из сарайчика, и тот сразу же обрушивается за их спинами, подняв волну воздуха и древесной пыли. Появляется запах гнили.

Со стороны чёрной дыры на месте большого дома надвигается тьма.

— Нужно идти, — говорит Алекс, указывая туда. — Оно наступает.

— Что? — спрашивает Нинок тихо.

— Почём мне знать, — огрызается Алекс. Но тьма выглядит так, что никому не хочется с ней связываться.

— Валим отсюда, — решительно предлагает Пёс.

— А Юра! — тут же взвивается Ирма.

— Кому он нужен, твой Юра! — орёт в ответ Пёс, но Ирма не остаётся в долгу, подскакивает и шипит ему в лицо:

— Он был нужен, когда ты затеял всё это…

И они оба осекаются, оглядываются испуганно. Алекс смотрит на них, хмурясь, потом поворачивает к бревенчатому домику.

За его дверьми прячется институтская библиотека, научный читальный зал. Облезлые стеллажи с щербатыми полками, старые книги, новые выдают только под заказ. Поцарапанные столы.

Вчетвером они бредут мимо стеллажей, в пыльной тишине. Воздух холодный, сухой от него всё время хочется чихать. И их чихание, да ещё шуршание шагов — единственное, что нарушает тишину библиотеки.

В самом дальнем углу, тёмном и совсем холодном они всё-таки находят Юстаса. Точнее, они предполагают, что это он: они видят мумию, бумажную мумию, вросшую в стену. На полу лежит книга с чистыми алыми листами, поверх неё — Юрины очки. Сквозь бумажные бинты мумии сочится белая тягучая блестящая жидкость с дурным запахом.

Они нерешительно мнутся, никому не хочется прикасаться к этому. Наконец, Ирма произносит:

— Юра?

В ответ мумия начинает трястись и мычать. Тогда Ирма храбро делает шаг и протягивает руку к бинтам. Но Алекс отталкивает её и качает головой:

— Нужно найти что-нибудь… чтобы не трогать это голыми руками.

В библиотеке есть окна, хотя за ними — пустота. Зато на карнизах висят плотные пыльные занавески. Через них Алекс и Ирма рвут бинты на мумии, выходит плохо, ткань скользит, но постепенно им удаётся освободить лицо Юстаса, и тот шумно вздыхает, моргает, привыкает к свету и начинает ругаться. Он не испуган, но невероятно зол. Он видит, что Нинок и Пёс стоят в стороне, и орёт на них, обзывая трусами, дёргается, но это не производит на них впечатления. Нина бледная и растерянная, Филипп криво ухмыляется, крепко держа её за руку. Алекс думает, что Нина единственная, кого Пёс будет спасать, остальными он легко пожертвует, плевать он на них хотел.

Наконец, Юстас выбирается из кокона. Его штаны и узкая чёрная рубаха в прорехах, как будто что-то рвало её когтями и жевало, но сам он цел, только весь измазан в той гадости. Он срывает ещё одну занавеску и тщательно вытирается, бормоча и иногда вскрикивая. Потом хватает очки.

— Вот теперь я вижу твою харю, — бросает он сквозь зубы Псу, — сучий потрох, ссыкло, разожравшийся ублюдок!

Он хватает Ирму за руку и тащит к выходу.

Пёс и Нинок идут следом, Алекс выходит за ними.

Бревенчатый сарайчик не шелохнётся, только слышно, как внутри него, как живые, шуршат книги.

Тьма от большого дома подступает совсем близко. Они идут к выходу, всем ясно, что из сада нужно выбираться.

Но там, где раньше были ворота, теперь густой туман.

Алекс смотрит на товарищей: Ирма как будто перегорела, она глядит под ноги, на её вытянутом, узком лице — никаких эмоций, уголки губ опали. Юстас всё ещё зол на весь мир, он кривится, тёмные глаза кажутся меньше за стёклами очков, челюсть выставлена вперёд, свободная рука сжата в кулак.

Пёс спокоен. Похоже, он уже сообразил что-то, придумал план. Решил, кем и в какой последовательности пожертвовать. Все они уже в курсе, что случилось с Архангелом, и Пёс, кажется, уверен, что от этого места можно откупиться чужими жизнями. Такие идеи для него не в новинку.

Круглое лицо Пса кажется сейчас каким-то рябым, это странно. Но ещё непривычнее выглядит Нина — она будто немного усохла, появились морщины, слегка обвисли щёки. Кожа на локтях собирается в складки.

— Элли, щёлкни каблучками, — насмешливо произносит Пёс. — Перенеси нас через жёлтый туман.

По его глазам видно: он не верит, что Алекс не при чём. Ну конечно: волк, Архангел. Есть о чём задуматься. Во взгляде Пса читается: «Договоримся, беби. Ты мне — я тебе. Только дай нам с Нинком пройти, а там сочтёмся».

— Ладно, харэ тупить, — говорит Юстас. — Выбора нет, идём туда.

— Ты первый, — скалится Пёс.

Юстас дёргает плечом, сверкает стёклами очков и ступает в плотный, бело-жёлтый туман, по-прежнему таща за собой покорную Ирму.

Алекс идёт следом, слыша за собой осторожные шаги Филиппа и лёгкие шажки Нины.

Проходя через туман, Алекс почти ничего не видит, кроме голой красной земли под ногами, это вовсе не сад, в саду она не такая. И ещё однажды мимо проплывают створки распахнутых кованных ворот с лучистым солнечным кругом на них. Путь длится, кажется, вечность, хотя тут должно быть метров десять, вряд ли больше. И в середине этой вечности есть… что-то ещё.

Белая вспышка, а внутри неё — темнота. Маленькая комната без окон. Матрас на полу. Миска с водою. Ведро, из которого тянет мочой. …вспышка… «Три дня на воде», — говорит Пёс довольно. «Ублюдок, садист, сволочь!» Нина — её не видно, но по голосу слышно, что ей ситуация не нравится — возражает: «Пёсик, это точно нужно… ну вот так? Зачем же…» «Это не я придумал, Нинок, — легко отвечает он. — Вот честное слово, не я. Еды мне что ль жалко? Думаешь, я жадный такой?» «Нет, — льстиво отвечает Нина. — Ну что ты, Пёсик. Я знаю, какой ты.» …вспышка… Желудок болит так, что хочется лезть на стену… вспышка… Поворот ключа… они передумали? они?.. но это Архангел с верёвками в руках… вспышка… вспышка… вспышка…

В самом конце снова приходит боль, но слабее предыдущей. Наверное, начинается привыкание.

Выйдя на свет, всё такой же серый и тусклый, Алекс присоединяется к Юстасу и Ирме. Они втроём смотрят на туман и ждут. И вот показываются оставшиеся двое.

Нина едва передвигает ноги. Она высохла так, будто не ела несколько недель, она похожа на людей с чудовищных фотографий из концлагерей. Короткая юбка, потерявшая в тумане свой яркий красный цвет, и жёлтая блузка, болтаются на ней: от каждого слабого Нининого шага по одежде идут волны.

Бредущий рядом Филипп выглядит совсем иначе: его раздуло, разнесло, но это не жир, это бродящие в теле гнилостные газы. Он покрыт червями, они вылезают из проделанных в коже нор, падают ему под ноги, увлекая за собой чёрно-красные кусочки плоти. Его нос отвалился где-то по дороге, пальцы разбухли, ступни не сгибаются. Он шлёпает по земле, непостижимым образом всё ещё способный передвигаться. Всё, что осталось в нём живого, — его глаза, впервые в жизни полные настоящей боли.

Нина начинает заваливаться набок, падает, выставив руки перед собой, и те с лёгким печальным хрустом ломаются в локтях. Филипп с мычанием поворачивается к ней, кажется, из его глаз медленно сочатся густые слёзы, но он ничего не может сделать: его живот лопается, оттуда выпадает большой клубок длинных серых червей, и он сам тоже оседает на землю, но всё ещё стремится дотянуться до Нины, до её сухого тела с запавшими щеками, зияющим провалом рта, тела, уже переставшего дышать. В считанные секунды от Филиппа остаётся грязная куча подгнившей плоти. Черви пожирают её, друг друга, совокупляются, размножаются и умирают.

Ирма кричит — тихо, хрипло, прижав руки к горлу. Юстас хватает её, разворачивает и, крепко держа за плечи, говорит:

— Мы выберемся. Пёс был сволотой, и Архангел его был фашистом, поэтому что-то их сожрало. Но мы живы. Мы выберемся.

— Ни… на, — всхлипывает Ирма. Юра обнимает её и соглашается:

— Нинку жалко. Пёс, сука, утянул её за собой.

Алекс подходит к ним ближе, и ловит взгляд Юстаса: тот действительно верит, что они спасутся. Это… немного успокаивает.

«Почему мне нестрашно? — думает Алекс. — Только очень-очень грустно?»

Туман же понемногу рассеивается, освещение снова мигает, и теперь они стоят под голубым ласковым небом, правее алеет закат, а прямо перед ними расстилается зелёная холмистая долина с вьющейся просёлочной дорогой. Воздух тёплый и вкусно пахнет травами, и где-то далеко слышно… мычание коров.

— Там могут быть люди… — шепчет Ирма. Они переглядываются, у всех в глазах надежда.

Они идут на звук, сначала — по дороге, сухой, ровной, достаточно широкой, потом сворачивают налево, забираются на холм. Мычание уже совсем рядом.

С холма они видят совсем не то, что ожидали.

Мычание просто висит в воздухе, будто производящие его животные невидимы. Оно похоже на звуковую пелену, укутывающую небольшую впадину между двумя холмами. В ней лежит раскрытая книга, очень похожая на ту, в библиотеке: точно такие же алые страницы. Только эта раз в десять больше: два человеческих роста в высоту. Они недоумённо оглядываются, потом Юстас пожимает плечами и начинает спускаться к книге. Ирма и Алекс нерешительно следуют за ним.

Книга раскрыта примерно на середине, в ней столько плотных, огромных страниц, что толщиной она Алексу по колено. Вблизи видно, что хотя в ней нет ни слова, что-то на страницах всё-таки происходит: по ним, будто по невидимым строчкам, ползут орды насекомых. Маленьких бледно-красных жучков с вытянутым телом и большими усиками. Что-то среднее между божьей коровкой и тараканом.

Ирма вздрагивает от отвращения: она ненавидит жуков. Но Юстас с интересом наклоняется, потом подцепляет одного пальцем, подносит к глазам.

— Осторожно! — кричит Алекс. Юра отмахивается.

Он рассматривает жучка со странным восхищением, будто забыв на секунду, что находится в неизвестном опасном месте с непонятными правилами.

— У него семь ног, — говорит он. — Семь, мать его, ног!

— У насекомых по шесть ног… — слабо возражает Алекс.

— Да что ты говоришь, Шурка! — смеётся Юра. — У этого — семь. Седьмая впереди, шевелится, щупает меня…

Он наклоняется ещё ниже, и жучок расправляет прозрачные овальные крылья, отталкивается от пальца и стрелой врезается в стекло очков.

Происходит невозможное: жучок жив, а стекло осыпается мельчайшими осколками. Жук, не снижая скорости, пронзает правый глаз Юстаса, входит прямо в центр зрачка, в маленькое отверстие, и Юра падает на колени, раскидывая руки в стороны, и издаёт тонкий, пронзительный визг.

Ирма бросается к нему, но Алекс ловит её и оттаскивает. Неизвестно откуда, но Алекс точно понимает: всё. На этом всё.

Юра, шатаясь, поднимается, дрожащими руками рвёт и без того дырявую рубашку, стаскивает её и бросает на книгу. Бумага всасывает рубашку, как вода губку.

На спине Юры пятна — большие, с воспалёнными красными краями, с белыми холмиками сморщенной кожи в центре, вызывающие безотчётное омерзение. И они складываются в рисунок, и Алекс знает его, знает, знает…

…вспышка… Он нервничает, а оттого не замолкает ни на секунду. Горят три тоненькие свечи, в каморке жёлтый полумрак, Юстас достаёт чёрный трёхгранный нож… вспышка… «Понимаешь, Шурка… Нет, я бы сам не понял… — он бормочет, сверяясь с рисунком в книге, прежде чем приступить к делу. — Это Пёс, мать его, Пёс, клянусь… И сначала, знаешь, это было дичью. Но он такой: а где ты ещё найдёшь это, мать его, чистое сердце? У бомжа какого-то обоссанного за рёбрами? Не смеши мои тапочки… А сиротку искать даже не будут… И ведь он прав, Шурка… И ведь там, в бессейне… Ох, ты же тоже будешь там, Шурка… Не так, как мы, но будешь… Мы пойдём дальше, а ты, ты будешь держать дверь.» …вспышка… «Это ничего, боль — она сука такая, это правда, но проходит, я знаю…» Это так: на запястьях Юстаса очередные шрамы. Он примеривается и осторожно нажимает на кинжал. Алекс мычит и бьётся, но верёвки крепкие, а кляп не даёт закричать по-настоящему. «Тут много, Шурка… — голос у Юстаса виноватый, но он продолжает своё дело. — Я, когда нашёл эту дрянь, поржал, конечно… Но так интересно же… Попробовал одну херню… И сработало… Потом Пёс узнал, потом это… Я не хотел, но сучий сын умеет убеждать, даром что Пёс… Тихо, не дёргайся, я осторожно, да… И он такой: пусть Архангел закорешится с сироткой… и Ирма, на кого там сиротка клюнет, и захихикал пошло, ты знаешь, как он умеет…» Юстас переводит дух, смотрит в книгу, переворачивает страницу. «Ну они и послушались… Это же бессмертие, мать его, понимаешь? Бесконечное путешествие. Хотя… я, знаешь, до конца не верил, что мы решимся… Вот тебе крест, Шурка…» Он смеётся — дробно, тихо, кинжал в его руке подрагивает. «Крест…»… вспышка… вспышка… вспышка…

Алекс моргает: боли нет совсем. Боль — сука такая, но проходит. Проходит.

Юра разворачивается к ним. На его груди и животе — те же пятна, очки вросли в кожу, как будто что-то втянуло их туда, а лицо плавится, теряя привычные очертания, приобретая новые. Нос удлиняется и заостряется, подбородок съезжает вниз, на нём пробивается ярко-красная, жёсткая щетина, щеки вваливаются, брови выпадают, глаза желтеют, вытягиваются в стороны, губы толстеют, уши покрываются бурым мехом. И медленно, раздвигая рыжеющие волосы, к небу вздымаются из головы два острых, ослепительно алых рога.

Он поднимает левую руку: пальцы на ней срослись попарно, указательный со средним, безымянный с мизинцем, а на большом растёт длинный, похожий на кинжал коготь.

Он открывает рот, и они видят чёрный раздвоенный язык. Кажется, Юстас пытается что-то сказать, но слов не слышно, только поднимается ветер и где-то далеко раздаётся грохот, будто обрушивается лавина.

Он делает шаг назад, идёт на цыпочках, сгибая колени не в ту сторону, забирается на книгу, не сводя взгляда с них двоих, протягивая им левую руку в последней мольбе. Правая висит безжизненно, болтается, ударяя его по бедру. От страниц идёт дым.

Книга закрывается, то ли прихлопывая то, чем стал Юра, то ли всасывая его в себя, и погружается под землю, почва смыкается над ней, и наступает тишина.

— Почему? — тихо произносит Ирма.

Алекс замирает. Ирма стоит спиной, но видно, что она плачет: плечи её слегка вздрагивают, слышны тихие всхлипывания.

Она догадалась, понимает Алекс.

Вообще, Ирма догадывается всегда. Единственная из всех, она вспоминает, как они здесь оказались. Но так рано этого ещё не происходило.

— Почему? — повторяет она, оборачиваясь. Алекс видит тонкие дорожки слёз на её щеках. — Это наказание? Возмездие? Из-за случившегося… из-за того…

Алекс мягко кладёт руки ей на плечи и разворачивает: нет больше холмов, небо хмурое, накрапывает дождь. Во все стороны тянет пустая, тёмная степь. Но в десятке шагов впереди стоит виселица, доски помоста слегка подгнили, вместо верёвки — свитые провода.

Ирма дрожит, и Алекс знает: сейчас это случится. Последнее воспоминание, то самое, которое отвечает на вопрос «Почему?». А затем она поднимется на помост и сама наденет петлю на шею.

Ирма, как обычно, морщится, кривит губы, трясёт головой, но не может избавиться от проникающих в мысли образов. Алекс знает, какое воспоминание должно прийти: Ирмы не было на «фазенде» те три дня. Она появилась в последний вечер и тогда узнала, что там творится.

Она кричала: вы долбанулись, как вы вообще, я думала, вы бредите, просто попугать, шутка, может быть — злая, но убийство? Какая на хер книга? Что ты несёшь, Юстас? Какой ритуал, какая завеса, какая тень, какой бессейн? Ты долбанулся от своих книг, долбанулся, вы все тут мешком по башке трахнутые, я ухожу, ухожу, ухожу!

Но они уговорили её остаться. Как-то. Уговорили. Пёс хорошо умел это делать.

И поэтому Ирма тоже там, в гостевой спальне на втором этаже. И Алекс помнит, как стоит нагишом на подоконнике, дрожа на ветру, и смотрит на этих пятерых, и знаки от ножа Юстаса светятся, и болят ушибы от кулаков Архангела, и желудок давно завернулся узлом, и шатает от слабости. И Алекс понимает, что смерти нет, если ты этого не хочешь. Что как только пятеро съедят сердце, вот это сердце, чистое сердце, то увидят то же самое: как за окном плавится завеса бессейна. И смогут войти в него.

Но этого воспоминания у Ирмы почему-то нет. Зато на её груди горит отпечаток волчьей лапы.

И Ирма, и Алекс вспоминают совсем другое.

 

«Этот твой ретро-стиль, футболочки, джинсики, розовые кроссы… Всё такое чистенькое… Тоже мне, костюм, ты ж всегда так выглядишь», — Нина говорит пренебрежительно, но в глазах пляшут бесенята. Она шутит. Да, грубовато, но такая вот она.

«Это Фил, там Михаэль, вот Нина», — говорит Алекс, и Нина кивает, потом снова утыкается в гало планшета, машет рукой: не мешайте. Она всё ещё пытается работать, из-за разницы во времени в головном офисе сотрудники только-только вернулись с обеда.

Фил бросает на неё быстрый взгляд, а потом пристально смотрит на стоящего у стены Михаэля: тот завёрнут в красную тогу, изображает то ли патриция, то ли героя комиксов. Его тёмно-коричневая, бритая голова наклонена вправо, он прислушивается к хрипящим динамикам:

Cabin in the woods,
A cabin in the woods,
We’re five college students on
our way to an old abandoned cabin
in the woods…

«Годится», — оценивающе произносит Фил и немедля направляется к цели. Михаэль вздрагивает от такого напора, но потом расслабляется, улыбается в ответ, внимательно смотря на невысокого, говорливого Фила.

Алекс ищет в толпе Ирму и Юру. Они уже знакомы, но не слишком любят друг друга. Ирма — «дитя цветов», как будто родилась лет на восемьдесят позже нужного времени. Юра чинит конвейерных роботов и на досуге ломает прошивки юнитов дополненной реальности. «Через час наверху», — предупреждает Алекс каждого из них и скрывается в шумной толпе, над которой плывёт сладкий расслабляющий ароматный дым.

Через час пятёрка собирается в комнате на втором этаже, переглядываясь, не понимая, что они тут делают. Алекс открывает окно и кивает туда, подзывает их: «Вот зачем мы здесь». Они смотрят недоверчиво и недоумённо, но подходят ближе.

Тёмная пелена бессейна, мерцающая и вибрирующая, ненасытная и неумолимая, навеки связанная с давно уже не чистым сердцем в груди, помеченной знаками, изгибается и заглатывает их — кричащих от ужаса.

Потом Алекс в который раз открывает глаза в углу пыльной столовой…

 

— Что мы тебе сделали? — Ирма отвернулась от виселицы. В её глазах — не только понимание, но и ужас, но совсем нет вины. Ведь в этот раз она знает, что не виновата. — Откуда в моей голове… это, эта мерзость? Это не моя жизнь, не моя, не моя!

Она кричит, и Алекс делает шаг назад, оглядывается: чуть в стороне стоит волк, лицо его печально.

— Это всё ты! — Алекс в бешенстве. — Не смей вмешиваться! Ты мне не нужен! Убирайся!

Ирма теперь тоже видит волка, её губы шевелятся, она опускает голову, будто задумываясь о чём-то.

— Зачем? — произносит она едва слышно.

— Я… мне нужно… есть… — выдавливает из себя Алекс. — И этому месту — тоже. Когда мы голодны, я выхожу к живым и… воспроизвожу… это…

— Почему мы? Мы ничего тебе не сделали. Мы даже не знали друг друга… мы познакомились через тебя, — тихо произносит она, не поднимая глаз.

Алекс не хочет отвечать, но почему-то не может сопротивляться:

— Имена… всегда должны быть те же самые…

И тут же понимает, как жалко это звучит.

Ирма поднимает голову, её глаза сухие, спокойные. Смотрит на волка, потом протягивает руку, и Алекс отшатывается, но она упрямо тянется, идёт следом и, в конце концов, добивается своего. Алекс чувствует её мягкие, лёгкие пальцы на своём лбу, и что-то происходит.

…вспышка…

«Я знала, что ты здесь», — Ирма говорит это с улыбкой, но Алекс лишь буркает: «Жучок поставила?» Ирма ничего не отвечает, садится рядом. Перед ними — тихое заповедное озеро, над которым догорает закат. Алекс сидит, подогнув ноги и засунув руки в тёплый сероватый песок. Босыми ступнями и ладонями чувствует его шероховатую податливость. Лицо овевает лёгкий летний ветерок.

«Построим замок?» — предлагает Ирма. Алекс морщится: что за глупость? «Из сухого песка? Он простоит две доли секунды». «Это смотря как строить…» — беспечно отвечает Ирма. Алекс хмыкает. Почему-то от присутствия Ирмы плохое настроение чуть-чуть отступает.

Она придвигается ближе, затем тоже засовывает ладонь в песок. Их пальцы соприкасаются. Алекс поворачивается и смотрит на Ирму: у неё красивые, бледно-розовые губы и блестящие синие глаза. Алекс тянется к ней, и она тоже тянется навстречу… вспышка…

Вспышка. Маленькая вспышка во тьме. Бледный, слабый огонёк, которому никогда не победить, но Алекс хватается за него. Это что-то совершенно новое.

Вместо виселицы — замок из осыпающегося песка. Волка нигде нет. Ирма смотрит печально. Наверное, она поняла всё до конца.

— Я не могу тебя отпустить, — говорит задумчиво Алекс. — Тебе некуда возвращаться, твоё тело умерло… я думаю.

— Где мы?

— Это бессейн, тень миров. Кусок, принадлежащий мне. Всё, что я могу, — вывести тебя за его пределы, — Алекс наслаждается огоньком, горящем в беспроглядной тьме. Совсем немного тепла после десятилетий космического холода. От присутствия Ирмы огонёк разгорается сильнее.

— А там?

— Что-то ещё, — Алекс сочувственно пожимает плечами. — Я не знаю, что там. Выход. Небытие. Путь дальше. Новая жизнь? Но последнее — вряд ли.

Ирма молчит. Огонёк всё ярче, его так не хочется отпускать, и Алекс неожиданно для себя предлагает немыслимое:

— Останься со мною. Здесь, в этом месте. Ты станешь такой же, как я. Как остальные обитатели бессейна.

— Как ты? — переспрашивает Ирма, глядя в сторону. — Как ты? Как тот ужасный волк?

— Он… другой, — Алекс смущается. — Он говорил, что может мне помочь, если я позволю. Не знаю, что это значит… Здесь может быть хорошо, правда!

Жар от огонька всё сильнее, и Алекс расцветает, улыбается, чувствуя, как сходит нагар с сердца.

Ирма молчит. Она хотела бы побежать прочь, вслед за волком, теперь-то нет сомнений, что волк знает иные пути. Но что-то липкое и вязкое, тёплое и склизкое обнимает её, погружая в забытьё. Алекс доберётся до неё так или иначе, теперь Алекс жаждет окончания одиночества. А у неё почти не осталось сил, чтобы уйти. Одного шага было бы достаточно, она откуда-то знает это. Одного шага — и бессейн признает своё поражение. Но Алекс продолжает говорить:

— А там, там великая степь без края, и её нужно пройти, пройти до самого конца, а в конце, может быть, и нет ничего, лучше здесь, в бессейне, чем растворение в степи, блуждание без конца, чем… — Алекс в этот момент верит в свои слова, и они звучат убедительно. Ирма тоже будет здесь. Алекс её ни за что не отпустит. Ирма теперь всегда будет рядом, они вместе найдут других и развлекутся с ними, а потом ещё и ещё. Ирма станет такой же, она всё поймёт. Эта мысль греет не хуже огонька. Так хорошо не было уже очень давно, с тех пор, как Алекс и пелена бессейна сделались едины.

— Оставайся со мной, пожалуйста, оставайся здесь, — Алекс не просит, утверждает. — Мы изменим это место, я изменюсь, я могу, слышишь? — Это липкая, вязкая, тёплая, склизкая ложь, и она удержит Ирму на месте.

— Слышу…— машинально отвечает Ирма, не сводя взгляда с чего-то, видимого только ей, — с тобою… здесь…

Алекс продолжает говорить, плетя свою паутину, а Ирма всё смотрит туда, где стоял недавно волк, и на цепочку его следов, ведущую к узкой прорехе в пелене бессейна.

И на её края, трепещущие под порывами сладкого, дурманящего ветра, приходящего из великой степи.