Переход через Хелькараксэ — 27

Цикл статей о невиртуальности, телесности и наблюдателях.
Эпилог:

«Пытаясь написать эпилог, я поняла: если долго держать открытым пустой лист текстового редактора, то рано или поздно слова появятся на нём сами собой.

Точно так же, всматриваясь в Бездну, мы дожидаемся момента, когда из пустоты, из ничего, из сумасбро… из пустоты проступают черты того, что мы наблюдали всё это время.

Черты прошлого и будущего, смятых в один комок. В Бездне нет времени, есть только взгляд наблюдателя.

Черты пространства, распространяющегося от мгновения Большого взрыва и сжимающегося в надежде отыскать вопрос, ответ на который был известен с самого начала. В Бездне нет того, чего вы не можете достигнуть взглядом наблюдателя, и пространство осциллирует, пульсирует под этим взглядом…»

(читать дальше)

Переход через Хелькараксэ — 26

Цикл статей о невиртуальности, телесности и наблюдателях.
Глава «Тело. Движение и воображение», §2, окончание:

«…Я думаю, важность игры сложно переоценить. «Без игры человеческое бытие погрузилось бы в растительное существование.» Игра создаёт смыслы. Игра — это не человеческое изобретение, играют все высшие животные, преимущественное в детском возрасте, игра — эволюционное приспособление, способ подготовиться к ситуациям, которые могут ждать в будущем. Взрослым животным некогда играть, и исключение опять составляют те из них, для которых мы создали «свободное время».

Для себя свободное время для игры мы научились создавать ещё до того, как стали жить так хорошо, как сейчас. Видимо, это тоже последствия неотении: нам крайне необходима игра, так наш разум придумывает и разрешает вопросы, которые, возможно никогда перед ним не встанут. В этом смысле игры, в которые играем мы, уже не столько призваны подготовить нас к каким-то ситуациям в будущем (конечно, и это тоже; и особенно такие игры, в которых моделируются различные социальные ситуации, актуальны для детей, или ситуации совершенно фантастические), сколько дать нам возможность побывать там, теми и тогда, где, кем и когда мы никогда не будем. Разум модулирует альтернативные реальности и времена, но в чём тогда для него практический смысл этой игры (природа очень практична, всё существующее обычно способно для чего-то пригодиться)?..»

(читать дальше)

Переход через Хелькараксэ — 25

Цикл статей о невиртуальности, телесности и наблюдателях.
Глава «Тело. Движение и воображение», §2, продолжение:

«…Сегодня мы можем переключаться между мифологическим сознанием и научным. Но только потому, что нам вообще есть между чем переключаться. При этом, если мы не умеем пользоваться этой способностью к переключению сознательно, мы не застрахованы от внезапного провала в мифологическое сознание, например, в случае опасности или слишком высокой степени неопределённости ситуации. Происходит это потому, что мифологическое сознание — состояние по умолчанию. Мы получаем альтернативу ему только с возрастом, сознание маленьких детей же во многом подобно сознанию первобытного человека. Они не «придумывают», «воображают» или «притворяются», они действительно живут среди того, что создано их воображением.

Взрослый человек тоже так может, если захочет. Но только осознанное применение этой способности даёт гарантию адекватной реакции на ситуацию и окружающий мир и, в конце концов, безопасности.

Если сознательно мы можем переключаться между двумя «режимами», то наше подсознание мифологично в принципе, другого состояния оно не знает. Живущие и процветающие в нём химеры действительно могут быть опасны, если вы никогда не набирались смелости взглянуть им в глаза, если вы не знаете, что за тени бродят по ландшафтам вашей внутренней бездны, если вы заперли их за стеной, через которую они всегда проникают. Просто, если вы не желаете их знать, они проникают в ваше сознание без вашего ведома.

В общем, если вы исключили из вашей картины мира вашу собственную мифологию, если ваш мир прост и понятен, линеен и одномерен, то вы не хозяин самому себе, вы лишь так думаете…»

(читать дальше)

Переход через Хелькараксэ — 24

Цикл статей о невиртуальности, телесности и наблюдателях.
Глава «Тело. Движение и воображение», §2, продолжение:

«…Эта простая фраза означает очень многое. Внешняя реальность существует для нас лишь потому, что влияет на состояние нашего тела. Мы познаём всё сущее через изменения в нас самих. Да, это всё та же мысль, что лишь через танец взаимодействия мы познаём мир, но давайте вдумаемся в это до конца, до самого конца: мир для нас существует ровно настолько, насколько мы его сознаём (познаём), познаём мы его настолько, насколько ощущаем взаимодействие через изменения в теле, изменения, происходящие в нашем теле, создают для нас мир, в котором мы существует.

Изменения, происходящие в нашем теле, создают для нас мир.

Мы создаём мир, познавая его через изменения. Мы создаём мир, наблюдая за ним…

…И пока мы видим, что любое социальное взаимодействие, видимо, накапливаясь и усложняясь, приводит к диалектическому скачку и в новом качестве становится разумом. И поскольку на самом деле диалектический скачок не является выделяемым моментом, а растянут во времени, разум точно так же растянут — и начинается где-то ещё в районе передачи сложных паттернов поведения, первых мемов у высших животных, а заканчивается… где-то далеко в будущем, там, где жизнь продолжает свой бесконечный путь, творя новые земли из хаоса, запуская циклы времени снова и снова…»

(читать дальше)

Переход через Хелькараксэ — 23

Цикл статей о невиртуальности, телесности и наблюдателях.
Глава «Тело. Движение и воображение», §2, начало:

«…Но если вы начнёте думать об этом по-настоящему, вас накроет странное чувство. Мы не можем представить того, о чём не знаем. Всё, что мы знаем, существует, пусть даже оно плотное, непрозрачное и чужое, но одно наше знание о его существовании уже делает его на самую малую часть нашим.

Любое знание о чём-либо является началом присвоение этого чего-то.

Там, где нас нет, там, где нет и крупицы нашего знания, нет ничего. Это не тот внешний мир, о котором мы что-то знаем, ведь он соприкасается с нашими границами, нет, это абсолютная пустота для нас, потому что этого нечто ещё даже не существует.

Внешний мир неподконтролен мне и не присвоен мною, но он уже всё равно уже в какой-то мере часть меня, потому что я знаю о нём, потому что я его наблюдаю. Единственный реально существующий феномен для меня — моё тело, и мир существует только тогда, когда является его частью.

А значит, на самом деле, нет границ моей телесности, я распространяюсь всюду и везде, всё, до чего я могу дотянуться фокусом своего наблюдения, уже является и мною в том числе (пусть и не только), и есть лишь области менее или более мне подконтрольные.…»

(читать дальше)

Переход через Хелькараксэ — 22

Цикл статей о невиртуальности, телесности и наблюдателях.
Глава «Тело. Движение и воображение», §1, окончание:

«…Познавая мир, делая его прозрачным, мы включаем его в себя: в своё сознание и в свою телесность. Когда мы познáем всё, мы станем всем.

Наше собственное тело в этом смысле парадоксально. Эта та часть мира, с которой мы проводим больше всего времени (собственно, всё время нашей жизни), лучше всего управляемся, а также то, что мы зачастую склонны менее всего замечать (ибо оно прозрачно); но в то же время оно до самого конца остаётся в чём-то непознанным, «плотным». Оно всегда может преподнести нам сюрприз, выдать неожиданную реакцию. Оно сохраняет в себе всё то, чего мы не помним на сознательном уровне. Внутри него происходят процессы, которых большинство из нас до конца не понимает. Мы никогда не сможем по-настоящему увидеть его со стороны и отследить вещи, которые для нас скрыты или же настолько прозрачны, что мы просто не в состоянии их распознать.

Когда мы познáем всё и станем всем, тело останется единственным объектом, для познания которого нам понадобится помощь другого.

И именно этим и объясняется, зачем Вселенной необходимы разумные существа.

…Память эмоций — бесконечна. Каждое проявление эмоции нанизывается на прошлое проявление, вереница связанных воспоминаний тянется из непроглядной тьмы прошлого в столь же непроглядную тьму будущего. Настоящее освещено текущим действием, настоящему придают смысл реакции нашего восприятия, нагруженные прошлым, нагружающие будущее. Все этапы перемен — следствие очень малых вариаций, однако в итоге первое и последнее звенья этой цепи различаются между собой как ночь и день.

И всё же из тьмы прошлого мы слышим голоса. И мы отправляем послания во тьму будущего.

Мы бессмертны…»

(читать дальше)

Переход через Хелькараксэ — 21

Цикл статей о невиртуальности, телесности и наблюдателях.
Глава «Тело. Движение и воображение», §1, продолжение:

«…Мемы-движения: жесты, тип осанки, манера держать себя и более сложные паттерны, маркируют нас ещё в детстве, до того, как в дело вступит язык. До того, как более сложные информационные образования проникнут в наше сознание и начнут формировать социально обусловленные надстройки психики, двигательные мемы сформируют нашу телесность. Мы будем становиться частью чего-то большего снова и снова — от семьи до общественной страты, от нации до человечества, впитывая и принимая или отвергая и отбрасывая мем за мемом, но начнётся всё с «движений губ, прикосновенья руками». Если более сложные и более поздние мемы мы можем отследить, пусть и с разной степенью лёгкости, и некоторые из них в самом деле можем отвергнуть сознательно, то с двигательными паттернами сделать это намного сложнее, если не сказать невозможно.

Они — база нашей информационной составляющей, как и наше тело — база нашего сознания…

…Совершая же «культурные жесты», связанные с ними паттерны движения, делая это в рамках процесса, подобного, например, аутентичному движению, мы можем точно также скользнуть в темноту, существовавшую ещё до нашей памяти, и найти в ней то, что крепко связано уже с нашим личным опытом, с нашей индивидуальной памятью, оставившей отпечаток в нашем собственном теле.

Мы можем найти связь. Мы можем ощутить, что мы — часть большего, часть, у которое нет измерений — ни большая и ни маленькая, ни важная и ни незначительная, ни особая и ни такая же, как все остальные. Просто часть, во всём подобная целому, так же как целое подобно этой части.

В этой системе мир и человек неразличимы, хотя каждый при этом сохраняет свои границы и момент взаимодействия в танце, происходящем в области соприкосновения этих границ…»

(читать дальше)

Переход через Хелькараксэ — 20

Цикл статей о невиртуальности, телесности и наблюдателях.
Глава «Тело. Движение и воображение», §1, продолжение:

«…А следом происходит вот что: всё, что мы когда-либо наблюдали в себе, становится определённым, прекращает своё существование в суперпозиции и переходит в нечто явленное, нечто оценённое, нечто воплощённое. Оно остаётся не только во внутреннем ландшафте, но и в теле, как в материальном отражении этого ландшафта. Остаётся по одной причине: нет границы между сознанием и телесностью, граница эта мнимая; отделить одно от другого невозможно, такое отделение означает смерть. Лишь после смерти тело постепенно начнёт терять следы жизненных событий, медленно возвращаясь в землю, из которой вышло. Живое же пластично, и все ваши мысли становятся телесными проявлениями, и, видимо, верно и обратное, все проявления телесности могут отражаться в мыслях. Одно запускает другое, а потом импульс возвращается обратно…

…Наблюдатель не расщеплён. Наблюдатель целостен. Примечательно, что появление наблюдателя невозможно без предварительного расщепления, того самого, о котором говорил Маклюэн в «Галактике Гутенберга». Расщеплённость человека эпохи книгопечатания в конечном счёте приводит к новому витку целостности, к более высокому его уровню, где человек уже не просто слабая песчинка, уничтожаемая высшими силами, и не нечто/некто, пытающийся противопоставить себя мирозданию, воюя с ним и объявляя себя то царём, то раковой опухолью планеты (что одно и то же), а неотъемлемо присущая мирозданию, с трудом выделяемая из него часть, осознающая саму себя и систему в целом

…«Телесная нагруженность» означает, что человек в своей когнитивной деятельности исходит не только из полученных знаний, но и из совершённых ранее действий. Имеющиеся в теле воспоминания о движениях побуждают двигаться — и мысленно, и телесно к тому, что развивает это движение дальше, что даёт ему новый толчок, выводит на новый уровень. Или к тому, что является его очевидной противоположностью, чтобы после антитезы прийти к синтезу.

Из этого и рождается танец…»

(читать дальше)

Переход через Хелькараксэ — 19

Цикл статей о невиртуальности, телесности и наблюдателях.
Глава «Тело. Движение и воображение», §1, начало:

«…Конец двадцатого века дал нам возможность понять причины хотя бы части наших болезней. Ответом на это стали две совершенно противоположные тенденции: одна из них — концепция бесконечного насилия над собой, безмерного, всеподавляющего контроля и отрицание мудрости тела. Часто это называют «здоровым образом жизни», но здорового в нём не больше, чем в алкоголизме. Зависимость — это всегда проявление внутренних проблем, принимает ли она форму беспробудного пьянства или беспробудного фитнеса. Всё это — попытка уйти от необходимости смотреть внутренней бездне в глаза. От страха признать, что контроль над неопределённостью жизни невозможен. Страх этот стал ещё больше с тех пор, как мы узнали, насколько великая Вселенная и как ничтожны наши маленькие жизни по сравнению с вещами вроде Великого Аттрактора. Мы ничего не контролируем и ни на что не способны повлиять по-настоящему. Но мы всё ещё можем заниматься саморазрушением, находя в этом иллюзию защиты от хаоса…»

(читать дальше)

Цитаты. Телесность как основа

«Телесность человека проявляет себя как некий каркас, схема, рисунок сознания человека — его оценок и реакций на окружающий мир. Телесность в данном случае выступает в разных ипостасях — как физическая оболочка человеческой личности; как опыт, посредством которого человек входит в мир и вступает с ним во взаимодействие; и как видимая часть (а потому индикатор) сложнейшего образования, ведущей компонентой которой выступает сфера сознания».

М.Плохова «Квантовый подход к проблеме телесности»

Убывающая луна

Перевод. Оригинал опубликован в блоге Eileen Troemel.

«Убывающая луна — это почти полная луна, но не совсем. Она начала сокращаться после полнолуния, но пока освещена её большая часть. Это фаза луны, когда вы переключаетесь с того, чтобы посылать энергию вовне, к тому, чтобы заглядывать внутрь себя, ища, что работает хорошо, а что нужно поменять. Вы привнесли во всё позитивную энергию растущей луны. Теперь время использовать эту энергию, чтобы очистить жизнь от шелухи. Что нужно изменить? Даже самый уравновешенный и позитивный человек может иметь проблемы, которые нужно отпустить. В то же время вы принимаете, что некоторый хаос неизбежен, и вам нужно просто проехать по этой ухабистой дороге. Эта фаза — о маленьких изменениях и подготовке к отпусканию негативных аспектов вашей жизни. Эти медитации помогу вам начать процесс» (из «Лунных аффирмаций»)

Согласно наступившей фазе луны, пришло время для маленьких перемен. Что плохого вы можете сделать или сказать о себе? Останавливаетесь ли вы напротив зеркала и говорите: «Мне не нравится ______» — заполните пробел. Я делала так часто. Мне не нравится, как выглядит моё лицо, никогда не нравилось. Лучшим, что я могла бы сказать о моём лице, было: у меня симпатичные брови и уникальный цвет глаз (ореховый, коричнево-зелёный такой).
Я заметила, что мои собственные негативные высказывания влияют на моё настроение, восприятие себя. Однако в 52 тяжеловато отпустить годы негативных высказываний. Моим первым шагом стало понимание, что я не обязана ожидать от себя молочно-белой кожи и всего такого. Я покрыта веснушками — лицо, плечи, руки. Веснушки везде. У меня нет идеальных форм. У меня лишний вес, и мой недостаток затрудняет для меня физические тренировки.
Отпуская вечное недовольство собственным лицом, я поняла, что уникальна. Я выгляжу, как я. Никто больше во всём мире не выглядит, как я. Если мне нравится та, кем я являюсь, то мне нужно прощать себе то, как я выгляжу.
Убывающая луна — хорошее время для отпускания негатива. Один из методов этого, который я практиковала, — это визуализация, когда я вижу себя стоящей, с каждым вдохом я вижу песчинки негативных представлений о себе и то, как я подтягиваю их к себе. С каждым выдохом же я вижу, как они опадают.
Эта фаза луны — напоминание мне об отпускании негативный вещей, которые я чувствую по поводу себя и говорю себе. Для меня это время избавления и воспоминаний о хороших вещах.
После убывающей луны наступает последняя четверть, время оценки самых глубинных убеждений. Избавление от негатива во время убывающей луны помогает мне обрести объективный взгляд на то, во что я верю, и нужны ли мне какие-то улучшения в этом.
Всё это о нахождении равновесия между позитивной и негативной энергиями. Использование этой части месяца для отпускания и рефлексии о том, кто я есть и во что я верю, помогает мне найти точку равновесия. По крайней мере, на какое-то время.»

Оригинал

Про опознание чувств

Какое-то время назад я попала в ситуацию, породившую во мне некое чувство. Именно «некое», потому что я могла назвать его признаки, но никак не могла подобрать ему имя.
Я не понимала, что именно это за чувство, хотя могла описать и что со мной происходит, и что бы могло мне помочь прожить его. И я также знала, что мне необходимо назвать его хоть как-то; я не знаю, с чем связана такая потребность. Возможность, это тоже продолжение нашей тяги к упорядочиванию всего, с чем мы соприкасаемся. Мы созданы противостоять энтропии, и во многом мы неплохо с задачей справляемся. Так или иначе, мы находим в хаосе паутину, чтобы надёжно в ней повиснуть.

Итак, вот что я чувствовала и ощущала тогда:
— на телесном уровне это было распирающее в груди и верхней части живота давление; идущее изнутри, начинающееся сразу под нижними рёбрами, чуть-чуть выше солнечного сплетения, дурное, горячей и тёмное ощущение, желающее выбраться наружу по горлу, исторгнуться криком и словами, заглушить то, чего не должно было быть; оно выходило и выходит наружу — фразами, речами, которые я произношу в пустоту, и мне это нужно;
— у меня также было учащённое сердцебиение, чуть более шумное и резкое дыхание, чем обычно, и, возможно, мои ноздри слега раздувались в такие моменты;
— помимо давящего ощущения в груди и верхней части живота, я чувствовала зажим там, где шея переходит в затылок, в основании черепа; и холод, бегущий по плечам к локтям;
— я могла назвать эмоции, которые составляли это сложное чувство: желание восстановить справедливость, изумление, отторжение и неверие;
— и наконец, я знала, чего хочу: чтобы тот, кто стал источником этого, понял, что нельзя так обращаться с людьми. Не со мной конкретно; удивительно, но мне во многом было всё равно; я знала, что права, и знаю это до сих пор. Это чувство было основано на желании отстоять других, защитить их, и до сих пор это меня удивляет; удивляет, что я не испытываю что-то подобное ради себя, себя я чувствую вполне защищённой.

Две недели назад мы начали эксперимент с дистанционным А.Д.; и на третий день из меня вышло то, что варилось всё это время. Я нашла слово. Я узнала, что так выглядит мой гнев.
Гнев.
Вот что это было и есть. Он ещё не ушёл полностью, хотя та сессия стала для меня облегчением. К концу процесса я ощутила и другое чувство, утолившее первое, — жалость. Жалость к тому, кто столько упускает, кто ищет и не находит. Об этом я тоже напишу, это одна из вещей, над которыми я думаю постоянно и которые периодически включаю в сюжеты.
Сейчас же я размышляю о том, что даже постоянно и специально учась понимать себя, различать свои реакции, слышать, что с тобой происходит, ты всё равно можно наткнуться на что-то столь сильное, или глубокое, или давнее, что не сможешь дать ему имя. Не сможешь понять, что это и почему оно приходит к тебе. И что же с ним делать.
Узнавать собственные чувства — с этим навыком мы должны рождаться? Или это одна из вещей, которым приходится учиться и, может быть, всю жизнь? Мы теряем это, взрослея, оглушённые миром? Или, напротив, мы только-только достигли той стадии, когда начинаем учиться этому специально, когда понимаем, что этому нужно учиться, и когда мы стали достаточно сытыми, чтобы вообще иметь возможность задаваться такими вопросами?
Я пока не знаю ответов, но мне очень интересно, куда это всё ведёт.

О термине «embodied mind»

На русский можно перевести примерно как «воплощённое сознание». Речь идёт, во-первых, о неразрывности, неразделимости тела и сознания (граница между ними условна и нужна лишь как инструмент для формулировки идей, например), во-вторых, о том переживании целостности, который, я думаю, знаком многим, практикующим ТОП.

«В современной философии сознания появляется новое представление о телесной природе сознания (embodied mind). Телесность сознания отнюдь не означает отрицания идеальности его продуктов, но указывает на необходимость учёта телесных детерминант духовной деятельности и познания. Необходим целостный подход «тело-сознания»: сознание отелеснено, воплощено (embodied mind), а тело одухотворено, оживлено духом. Подвижность духа означает подвижность тела, и наоборот. Сила и здоровье тела поддерживает силу и здоровье духа, верно также и обратное. Дряхление тела сопровождается истощением духа, и наоборот».

«Если раньше гносеологии говорили, что познание теоретически нагружено (т.е. то, что мы видим, во многом определяется имеющимися у нас теоретическими представлениями), то ныне, в рамках современных эпистемологических представлений, можно утверждать к тому же, что познание телесно нагружено».

«Телесное сознание не просто активно, оно энактивировано (enacted): сознание выполняет свои конгнитивные функции в действии и через действие. Через действия, двигательную активность формируются когнитивные способности живого организма, как в онтогенезе, так и в филогенезе.

Сенсомоторный смысл телесного Я раскрывает Д. Легранд. Телесное Я не просто наблюдает за действиями со стороны и даже не просто является зачинщиком действий, оно само и есть чувствование и действие. Тело есть «та точка, в которой конвергируют действие и восприятие… На телесном уровне иметь дорефлексивное самосознание означает испытывать на опыте когерентность действия и восприятия».

«Сознание является операционально замкнутой системой, т.е. одновременно и отделённой от мира (фильтры сознания), и соединённой с ним (открытость миру). Оперциональная замкнутость является условием когнитивной и креативной активности сознания.»

«Автопоэтичность работы сознания – это его непрерывное самопроизводство, поддержание им своей идентичности через её постоянный поиск и её становление. В автопоэзисе всегда есть не только сохранение состояния, но и его преодоление, обновление. Можно, пожалуй, говорить и об автопоэзисе мысли, что означает наличие в ней вектора на самодостраивание, изобретение и конструирование, достижение цели и построение целостности. Познание автопоэтично в том смысле, что оно направлено на поиск того, что упущено, на ликвидацию пробелов.»

Е. Князева «Телесная природа сознания»

Рефлексия (или осознанность, что, на самом деле, здесь одно и то же), проявляется и умственно, и телесно — одновременно и нераздельно.

Границы и галлюцинации

Большая цитата о том, что бывает, когда границ телесности осознание сдвигается в ту или иную сторону.

«Объект может быть более или менее «реальным», более или менее «объективированным». Даже наша мысль может быть для нас объектом (если мы начинаем её замечать, спотыкаемся об неё). Мысль может превратиться и в галлюцинацию.

Наибольшую степень реальности мы склонны приписывать тому, что в нашем представлении обладает наибольшей ясностью и отчётливостью и вместе с тем обнаруживает свою неподконтрольность нашей воле, как бы «само себе показывает».

[…]

В психопатологии именно с проблемой реальности был связан старый спор о связи галлюцинации с восприятием. Как оказалось, встречающиеся при ясном сознании «бредовые галлюцинации» в меньшей степени, чем нормальное восприятие, обладают свойствами непосредственности, исключительности, «агрессивности», что позволило П. Жане приблизить эти галлюцинации скорее к воспоминаниям или убеждениям, чем к восприятию. Они возникают, считал Жане, когда собственные представления больного как бы перемещаются в сторону наибольшей реальности. То, что ранее принадлежало субъекту, объективируется и становится неподконтрольным, «сверхреализуется».

…В топологической модели [восприятия] объект действительно может более или менее внутренним (что определяется степенью его реальности). А в семиотической модели объект всегда раздвоен на внешний и внутренний. Как это понимать?

В первом случае «передвигалась» граница в континууме между субъектом и объектом, а здесь механизм опредмечивания определяется качеством раздвоения самого объекта (точнее, субъекта/объекта). Я могу не отличать себя от объекта, переносить субъективное содержание мысли на сам объекта (так возникает миф). А могу – отличать. Причём это уже не будет зависеть от того, на каком уровне шкалы реальности находится объект, т.е. насколько он реален (хотя, конечно, я всегда имею дело прежде всего с самыми реальными, с самыми  «объективированными» объектами). Даже на свою мысль (малореальную) я могу посмотреть мифологически, т.е. не разделяя её и мысль о ней. Точно также и с «внешним» объектом (здесь даже проще): я мог бы смотреть на дерево, не отделяя содержание своей мысли от него самого (как первобытный человек).

В любом объекте, который мне только доступен…, казалось бы, может происходить, а может и не происходить удвоение – но правильнее сказать, что удвоение есть всегда, но оно имеет разные степени. В мифе субъективное и объективное уже разделены, но это разделение не рефлексируется, и поэтому субъективное как бы вливается в объект. …миф состоит в перенесении индивидуальных черт образа, долженствующего объяснить явление, в само явление.

…Таким образом, в континууме реальности могут выделяться более или менее реальные объекты… Но каждый объект, если он только существует, обязательно удвоен семиотически.

…каждый такой объект сам раздвоен на идеальную часть и реальную часть. И смутная мысль…, и предмет восприятия…, т.е. любой объект на шкале реальности, имеет разделение на идеальную и реальную часть, на образ и понятие, или, по Соссюру, на означающее и означаемое.

Но, конечно, в действительности нам всегда дан сам знак (как и сам предмет). Даже когда я говорю: вот дерево, а вот моя мысль об этом дереве, — даже тогда я не имею дело по отдельности с образом и понятием, так как это деление для меня всегда «уже в прошлом». Разделяя образ дерева и понятие дерева, я уже имею дело с двумя разными объектами, каждый из которых в себе опять раздвоен семиотически, но это раздвоение я никогда не смогу схватить. Так что семиотическое деление мы вытаскиваем из себя искусственно — и, однако, нам необходимо это сделать, чтобы увидеть, в частности, механизм развития психических расстройств. Опять видоизменим наш рисунок (рис. 5).


[S — субъект, О — воспринимаемый объект (объективный мир), точки — моменты восприятия предметов, каждый из которых раздваивается — на образ и понятие, т.е. на означаемое и означающее]

Здесь мы видим, что семиотическое удвоение объектов может быть дорефлексивным и рефлексивным. Мы прекрасно знаем, что объекты, которые мы видим, — это не мы сами; мы знаем также, что наша мысль о дереве, какой бы плохой она ни была, никогда самому дереву вреда не принесет. Если же мы начинаем в этом сомневаться, мы приближаемся к состоянию дикаря. А что происходит в случае психоза?

Допустим, объект как бы сжимается, коллапсирует по вертикали. По идее, здесь должно возникнуть несоответствие между вертикальной организацией объекта и его горизонтальным положением, т. е. положением на шкале реальности. Объект становится менее «семиотичным», т.е. теряет, между прочим, свою передаваемость другому. Может быть, в этом случае начинает работать «компенсаторный» механизм гиперобъективации, и объект как бы смещается по шкале реальности вправо? Или коллапс объекта по вертикали сопровождается смыканием шкалы реальности по горизонтали? Оставим пока эти вопросы (и то, и другое правильно) и скажем следующее: в самом деле, когда возникает галлюцинация, объекты, соответствующие разным точкам на шкале реальности, действительно перестают различаться.

Что получилось? По идее, если в мифе различие между субъективным и объективным не сознается из-за слияния идеального и реального, то в психозе идеальное и реальное тоже начинают сближаться, но при этом возникает несоответствие между семиотической организацией объекта и степенью его объективации, и тогда появляется галлюцинация. Но нам все-таки нужно подробнее рассмотреть эти два механизма: семиотический и объективирующий, соответственно — вертикальную и горизонтальную организацию объекта.

Любой объект на шкале реальности всегда удвоен. Но, может быть, качество его семиотической удвоенности зависит от его положения на этой шкале? Если смутная мысль менее «объектна», чем предмет отчетливого восприятия, то, может быть второй и более тонко удвоен, чем первая? Допустим, я воображаю цветок. Можно ли сказать, что он «менее семиотичен», чем воспринимаемый цветок? Какие трудности я испытываю, когда мне нужно передать воображаемый цветок другому, например — обрисовать его, назвать? Очевидно, этих трудностей здесь больше, чем при передаче другому реального цветка. Реальный цветок я в большей степени способен описать словами, чем воображаемый. Я могу на него даже просто указать, сказав: вот это. Он как бы сам «семиотичен»: чтобы быть разделенным мною с другими, он не требует каких-либо особых усилий с моей стороны. Значит, наша шкала получается такой (рис. 6).

Чем дальше к объекту, тем он «семиотичнее». Между прочим, это напоминает разбегающуюся вселенную. А субъект здесь — это, действительно, «чёрная дыра»…

Когда возникает несоответствие между горизонтальным положением объекта и его вертикальной организацией, то он не выталкивается в сторону большей объективации, а, скорее, переживается как более реальный, чем должен быть, и тогда возникает галлюцинация. Разумеется, это очень упрощенный механизм. Но, в любом случае, мы можем утверждать, что галлюцинация имеет семиотическую природу. Если же, наоборот, растянуть объект вертикально, т.е, сделать его более «семиотичным», то он будет переживаться, соответственно, как менее реальный (что характерно для деперсонализации-дереализации).

Можно было бы сказать, что и для первобытного человека мир объектов менее «семиотичен», а потому является более «реальным» — причем это касается и внутренних объектов (воображение трудно отличить от восприятия). Это вполне приемлемое объяснение, но надо всё-таки уточнить, что полюса шкалы реальности там тоже находятся значительно ближе друг к другу, т, е. там нет несоответствия между горизонтальным положением объекта и его вертикальной организацией.

Я всё же должен ещё раз предостеречь читателя от неверного и упрощенного понимания того, о чем мы здесь говорим. Раздваивание предмета на идеальный и реальный, разделение субъекта и объекта и так далее — всё это лишь рефлексивное изображение того, что на самом деле пребывает в нераздельном единстве. Мы всегда имеем дело не с представлением или понятием, не с образом и значением самими по себе, но исключительно с предметом; это правило выполняется даже тогда, когда мы изолируем отдельные его стороны в целях своего исследования: ведь в этом случае мы все же делаем из каждой из них предмет.

Поэтому я специально брал термин «семиотичность» в кавычки, используя его скорее в метафорическом, чем в традиционном для семиотики значении. Удвоение объекта, т.е. разделение реального и идеального, вовсе нельзя уподобить растягиванию резинки: речь идет единственно о том, что такое удвоение может осуществляться качественно различными способами. Кроме того, неверно полагать, будто бы вместо одного объекта (или одного мира) человек получает два (нет ничего более нелепого, чем это утверждение: ведь в действительности не предметы «попадают» в сознание или кочуют из одного сознания в другое, а наоборот, сознание с самого начала находит себя в предметах), да и сами структуры отношений «реальное — идеальное», «вещь — мысль», «образ — значение», «означающее — означаемое», конечно, не могут быть выведены одна из другой и не сводятся одна к другой: все несколько сложнее.

Во всяком случае, мы можем здесь сформулировать фундаментальное положение, раскрывающее самую сущность удвоения объекта как бы изнутри. Любая вещь, представленная (данная) в сознании, с необходимостью содержит не только «саму себя» (даже если мы трактуем ее как образ или феномен), но и само сознание, т. е. знание, разделенное человеком с другими людьми. Субъект-объектные отношения оборачиваются отношениями между вещью (предметом) и обществом. Одно без другого невозможно. Именно поэтому в любом предмете мы воспринимаем наш сознательный образ этого предмета: сознание предмета и есть, как говорит Гегель, сознание самого себя в своем инобытии. Семиотичность есть всегда социальность; знак, используемый существом исключительно ради общения с самим собою, невозможен… Все это делает совершенно очевидным и ещё одно важное для нас положение: психическое и физическое «соединяются» в предмете, а совсем не в голове

«…соединение чувственности и рассудка (если пользоваться терминами Канта), соединение физического и психического (говоря словами Декарта), означающего и означаемого и т.д. – всё это было бы невозможным без чего-то третьего, без совокупности условий или правил соединения. Любое такое соединение возможно только в социальном явлении или в деятельности социального существа.

…Каждый из нас в любой момент времени может иметь в себе весь набор описанных выше состояний, всю эту «разбегающуюся вселенную». Когда же возникает несоответствие между степенью «реальности» предмета и степенью его «семиотичности», человек начинает смотреть на мир более субъективно (менее «семиотично»), и тогда он, во-первых, уже не может разделить свой взгляд с другими, а во-вторых, начинает одушевлять этот мир, наделять его продуктами своего воображения. Чем более субъективен взгляд, тем больше человек привносит в мир от самого себя – это ведь простая и общеизвестная мысль, вот только добраться до неё было очень нелегко.

Здесь получает обоснование и ещё одна очень простая идея: чем ближе мы к объекту, тем мы дальше от него. Наша познавательная деятельность направлена на объект, но он при нашем приближении становится всё более и более сознательным, всё более реально-идеальным. Чем пристальней мы смотрим на мир, тем больше отражаемся в нём (однако отражаемся по объективным законам сознания/мира!). Именно в этом ключе только и следует понимать старую идею о том, что первобытный человек был гораздо ближе к самим вещам, чем вы сейчас. Ведь эта идея, как теперь становится ясным, верна только наполовину: и ближе к вещам, и одновременно значительно дальше от них был первобытный человек. К тому же это были ещё не совсем вещи…»

«Психосемиотика телесности» (под общ. ред. и с предисл. И. В. Журавлёва, Е. С. Никитиной. Изд. 2-е)

Воплощённая духовность: Тихое место

(Оригинал опубликован в блоге Yvonne Aburrow.)

Тихое место*

Важная часть практики воплощения** — это переживание себя как части мира. Как говорят экоактивисты: «Мы не защищаем природу, мы — природа, защищающая себя».
Действительно удачный способ переживания себя как части природы — это включение в свою практику «тихого места». «Тихое место» — это место на природе, где вы можете с комфортом устроиться минут на пятнадцать. В это время вы замедляете дыхание, успокаиваете разум и слушаете звуки вокруг вас: шелест ветра в листьях, текущую или падающую воду, птичье пение. Вы возвращаетесь на то же самое место регулярно и таким образом настраиваетесь на это конкретное место и его звуки, энергии, дух, сезоны и настроения.

Эдриан Харрис, пишущий о практики воплощения, описывает метод тихого места так:

«Время в вашем тихом месте — это медитация, позволяющее тоньше настроить вашу сенсорную осознанность. Постепенно паттерны природы становятся прозрачными, и со временем вы впадаете в состояние «глубокого чувствования места» (по Паттерсону). Такая тонкая воплощённая коммуникация с одним избранным местом может создать паттерн священных взаимоотношений с миром.»

Uti-seta

Практика тихого места схожа с древней языческой / магической практикой «сидения снаружи», известной как uti-seta.*** Это практика общения с духами земли****, которая должна была использоваться только в случае особой необходимости в помощи или ответе.

Лидия Хелясдоттир отписывает uti-seta так:

«Начните с осознания себя и всего вокруг вас. Поместите ваше внимание в деревья и камни, в корни, над которыми вы сидите, в ветер в деревьях, в запахи. Осознавайте по одной вещи, думая: «Я вижу это, я слышу это, я обоняю это, я ощущаю вкус этого, я чувствую это». Затем перейдите к двум вещам, затем к пяти. Сосредоточиться на пяти разных запахах довольно трудно, особенно если вы меняли позу, но это полезная вещь. Итак, первый этап — это действительно осознать себя и всё вокруг вас. Делайте это, глубоко дыша.
Затем вы сужаете внимание на том, что внутри вас. Если на вас надет плащ, то в этот момент накиньте капюшон. Сужайте внимание до тех пор, пока не перестанете замечать ничего вокруг вас, и пытайтесь найти ядро в центре вашего существа, весь путь в него, вниз. Действительно сжать внимание так, чтобы остались только вы. Ваш путь туда может занять десять или пятнадцать минут, а нахождение там — час или больше. Затем вы расширяете ваше внимание наружу, но при этом пронизываете границы своего тела так, что теперь вы осознаете всё вокруг вас, но уже не как нечто отдельное. Именно в такой момент легче всего общаться с духами, и умершими, и кем бы то и чем бы то ни было. И в течение ночи вы можете провести пять, шесть или дюжину таких циклов.»

 

=====================

* The sit spot — букв. «место для сидения».

** Здесь — практика осознания себя, своего тела, разума и т.д. (как единого целого).

*** úti-setur (úti-setor) —мн. число от úti-seta (букв. «сидеть снаружи (вне дома)»), один из видов гадания в германо-скандинавской традиции. В Исландии úti-setur обычно совершались на перекрестках в горах, в Норвегии в лесах, а некоторые исландские источники упоминают кладбище, как место для занятий подобной практикой. (источник)

**** А конкретно с «landvættir».