Рождённые Корпорацией

У Джеффа Вандермеера в голове сидит человечек, повторяющий всё время: «Последствия. Взаимосвязи. Реакции. Трансформация.»

Это отличные слова. О них Вандермеер и пишет. Например, истоки «Борна» можно найти в «Ассимиляции», в морском чудовище, в оторванности, в другой зоне и смешанных экосистемах, в рукотворной среде. «Борн» развивает и усложняет эти образы.Вандермеер. Борн

«Борн» — фантасмагория, мир, подошедший к катастрофе и перешагнувший через неё в новую реальность. Всё началось заново: от экосистем до первобытных культов чудовищ. Остатки людей и нелюдей борются за выживание на развалинах Компании, ставшей Демиургом, которого обещали гностики, и породившей мир жестокий, страшный и как никогда далёкий от милосердия и любви. Картина знакомая и не раз повторённая на все лады, но Вандермееру всё уже удаётся добавить в неё своего личного безумия.

Мир книги на пару вселенных удалён от нашего: будто лавкрафтовские Древние оставили его значительно позже, и с тех пор он поражён их влиянием. Обитатели развалин используют незнакомые инструменты, устроены иначе, и как будто даже представления о биологии в их головах тоже здорово отличаются от наших. Выстраивая фон событий, Вандермеер использует те же приёмы, что и, например, Мьевиль, переплавляя элементы известного так, чтобы ничего знакомого в них, по возможности, не осталось.

Бог этой реальности — кайдзю, гигантский летающий медвед Морд, карающий свою паству. И если оригинальные кайдзю — олицетворение недоброй природы Японских остров (то цунами, то землетрясение, то потоки лавы, то атомные бомбы), то Морд — столь же наглядная метафора чудовищной сути постмира «Борна».

Посягнувшие на божественную власть Морда и его последышей, отряда полуразумных злобных медведов, обречены. Попавшие между молотом и наковальней — между Мордом и его врагами, обречены. Возжелавшие нейтралитета обречены тоже. Катастрофа не «случилась», она всё ещё длится, подводя всех к неизбежной гибели.

И в покосившемся мире всё становится совсем странно, когда героиня находит нечто, о чём даже нельзя сказать наверняка, существо это или вещь и в чём его предназначение.

Главный интерес Вандермеера — пограничные экосистемы. Что происходит, когда одно диффундирует в другое, как меняет систему привнесение чуждого элемента, как протекает их взаимная адаптация, какова роль случайностей в эволюции (ответ: огромна). И если поначалу кажется, что Борн, найдёныш, нечто совершенно удивительное, непонятное и чуждое — и есть тот самый случайный элемент, расшатывающий систему, то со временем проступает настоящий рисунок истории. Чуждый элемент, изменяющий ход событий, прячется у всех на виду. Вандермееру удаётся обмануть читателя не в одном, так в другом, а имя тому, что окажется спасением, что развернёт ход событий, мы знаем уже давно.

Потому что «Борн» — это также история о родительстве. О том, что порождено нами и как мы будем с этим уживаться. Однажды мы создадим кого-то ещё, будут ли это разумные машины, или новый разумный биологический вид, или разумные искусственные существа, ничуть на нас не похожие; какими бы не были наши дети, в конце мы останемся с ними один на один. И исход будет зависеть от того, чему мы смогли их научить. Мы передаём детям способность любить, и только в этом наше общее спасение.

Роман усеян примерами обратного — примерами детей, выросших без любви. От Морда, хтонического чудовища, рождённого из гнева и страха, до настоящих детей, превращённых его противником в чудовищ не меньших (разве что за исключением роста).

Реальность «Борна» — как зона отчуждения, свалка, куда мы приносим свои ошибки. Мы огораживаем её жёлтыми лентами и колючей проволокой (для верности — проволока под напряжением, на колючках яд кураре). Но что-то всё равно прорастёт. Что-то всё равно эволюционирует.

В итоге побеждает фиолетовый хаос, отец случайностей. Он заставляет семена жизни разлетаться со скоростью северных ветров, он топит льды, но он же учит бобров строить плотины, он перекручивает рычажки в мозгах животных, чтобы зародить в них разум, и безжалостно уничтожает тех, кто мешает жизни расти.

Он бросает одно чудовище против другого. Он растит волкодава, если волк теряет совесть.

Он никого и никогда не прощает, прощать приходится другим. Тем, кто умеет это делать, кто может зародить чувство в безжалостности, тому, кто может полюбить и научить любви даже машину для убийства.

Ребёнок, любимый родителями, росток ушедшего мира, где любовь — ещё не фикция, приносит её и в этот мир. Героиня не заражена гнилью Великих Древних, она не разделяет людей и порождения Компании, она даже не подозревает, каким светом сияет на этом пожарище. Но, главное, её свет облучает и других, он запускает реакцию, и на пепле вырастают цветы. И в итоге, когда чудовищный мир спасает чудовище, которое кто-то любил, «Борн» обращается в притчу о тех, кто придёт после нас, и о том, как они будут пролагать свою дорогу.

Из нашей плоти вырастут цветы

Адаптация по Вандермееру

 

Формально это текст о трилогии Вандермеера, «Хрустальном мире» Балларда, совсем немного о «Сталкере», а в результате триангуляции — об архетипе зоны, другого куска мира.

На самом же деле это текст о том, что я, как оказалось, очень люблю книги Вандермеера. Потому что они примерно о том же, о чём и я люблю думать, — об изменениях, адаптациях и о том, что мы не останемся прежними, мы изменим себя руками своих творений. Но сохраним самое главное.

Начинается текст с экранизации «Аннигиляции», про которую все уже давно написали. Но написали в основном хорошее, а я, чем дальше разбиралась с ней, тем меньше хорошего в ней видела.

В любом случае для меня этот путь начался с её просмотра.

Преамбула: экранизация и оригинал

Мы посмотрели фильм, и он был хорош, но почему-то не флеймогонен. Как будто там совершенно нечего обсуждать. Есть ли у меня к нему претензии (это всегда самое простое)? Да нет. Есть ли что-то, что меня по-настоящему впечатлило? «Медведь», кричащий голосом последней жертвы, — настоящая крипота. Локация маяка, усыпанная кристаллами (и да, я пишу «локация», потому что местами фильм напоминает игру, что уже совершенно неизбежно; игры проникли всюду, мы стали мыслить их категориями, мультисинтез не за горами, и это хорошо).

В общем, я собрала слова в кучку, и тогда получилось, что о фильме я могла сообщить только следующее:

— медведь, говорящий голосом жертвы, — это круто;
— хрустальная часть зоны оформлены очень хорошо;
— финал слит;
— всюду торчат уши «Сталкера»;
— а проблемы с зоной, похоже, только у людей.

(Последняя мысль, как выяснилось позже, вызвана тем немногим, что режиссёр сумел понять в книгах Вандермеера и перенести в фильм.)
"Аннигиляция" (фильм)
Мне показалось, что «Аннигиляция» — добротный фильм в своём жанре. Да, он во многом вторичен, но что ныне не вторично?

«Что же с фильмом не так?» — спросила я себя и решила прочесть трилогию, а потом ещё и «Хрустальный мир» Балларда, которым режиссёр также вдохновился.

Сейчас я точно знаю ответ: Гарланд хотел экранизировать Балларда, но деньги ему дали только на экранизацию «Аннигиляции». Тогда он, сознательно или нет, подменил одно другим, и результат вышел соответствующим.

Вот что с фильмом не так.

читать дальше «Из нашей плоти вырастут цветы»

Маргарет Этвуд, ч. 1

Я собираю вместе то, что в разное время было написано мною о её книгах. Первая часть — путь архетипов.
Вторая должна быть о трилогии.
Но вообще это вряд ли когда-то закончится. Я продолжаю мысленно возвращаться к этим книгам снова и снова.

6 декабря 2007 года

Та, кто плывёт по подземной реке. История в картинках

«В зале мумий целоваться запрещено».

Отсутствие гармонии, архетип 1: почва имеет тенденцию истощаться

«Съедобная женщина» / «The Edible Woman»

1969, рос. изд. 2004 (и 1981?)

«Хорошенько охладите поверхность стола… а также продукты, посуду и кончики пальцев…»
Текст от 02 марта 2006: «Чёрт его знает, о чём книга; там слишком много всего, слишком много артефактов, удачных фраз, образов, сцен, чтобы свести это к единому знаменателю, вбить в одну тему. На обложке написано, что книга «предвосхитила феминистское движение», но это фигня. На обложке ещё разная чушь написана, в основном на основе надёрганных цитат, которые без контекста, естественно, лишены смысла. Автор, на мой взгляд, пишет умные книжки буквально о том, что видит, о нашем мире, о нашей кривой социальной реальности. И она всегда предельна точна в описании этих вещей. И всё то, что происходит с людьми (как в этой книге) или с миром (см. далее) в её текстах, удивительно логично и предопределено нынешним положением вещей; в конце концов, это всегда заканчивается тем, что простое побеждает сложное, разум начинает уничтожать себя, как слишком организованная, но нестабильная система. Нестабильной эту систему делает всё та же кривая социальная реальность. Вкратце: спасения нет :)».
Ага. Однако есть ещё кое-что.
Я теперь чувствую, о чём книга; надеюсь, никто не спросит, чем чувствую.
Я возвела Этвуд на пьедестал, нет, я придумала ей статус, и теперь могу находить в её книгах всё, что моей душе угодно.
Слишком много ролей, слишком давно мир встал с ног на голову, чтобы можно было безболезненно примирить себя настоящую с тем, что подразумевают эти роли.
«— Мэриан! — наконец с ужасом воскликнула она. — Ты же бунтуешь против своего женского начала!
Мэриан перестала жевать. Эйнсли смотрела на неё сквозь чёлку, упавшую на глаза, в которых читалась обида и даже упрёк. Как ей это удаётся — эта оскорблённая добродетель, эта невыносимая серьёзность? Можно подумать, Эйнсли исповедует нравственные принципы «нижней дамы».
Мэриан опустила глаза. Безногий торт навзничь лежал на блюде, кремовое лицо бессмысленно улыбалось.
— Глупости, — сказала Мэриан. — Я просто ему торт.
Она вонзила вилку в торт и аккуратно отделила голову от туловища».
Языческий ритуал, интуитивное решение; и смысл прямо противоположный — смирение с тем, чего нельзя изменить, сколько не примеряй маску «цивилизованного» мира. Ни одна оболочка, ни одна клетка не выдержит этого, и будет сожрана истинной тьмой; когда тебе грозит гибель, вторая сторона — та, что с острыми зубами-саблями, когтями тигрицы и ненасытностью моря, неизбежно проснётся, держи её не держи.
А потом можно будет снова притворяться, что не знаешь, кто же плывёт по подземной реке. Я о том, что в конце и начале книги, в тексте от первого лица, та же самая интонация, что и в «Мадам Оракуле», а значит, эти книги об одном и том же.
Мэриан выбрала свою судьбу, но эта судьба ей совершенно не подходила. Всего-то — неподходящий мужчина. Ну ладно, два неподходящих мужчины. То, чем Мэриан была, оказалось так надёжно сковано, спрятано, заперто на сотни замков, что у этой сущности не осталось иного выхода, как уничтожить свою тюрьму — саму Мэриан.
Но эта, первая книга — самая спокойная, в духе архетипа; гибнет только сама женщина. На этой «дороге смерти» ей остаётся всего-то пара шагов. По счастью, почти исчезнув, растворившись, она заставляет проснуться инстинкт самосохранения. Нежелание принимать свои истинные желания едва не доводит Мэриан до гибели.

Отсутствие гармонии, архетип 2: смех, слёзы и подземная река

«Мадам Оракул» / «Lady Oracle»

1976, рос. изд. 2005

Чёрт, ну это — это книга про любовь.
читать дальше «Маргарет Этвуд, ч. 1»

01. Восход Кассиопеи

Брат стал известным очень рано, и Хлоя посчитала это своим достижением.

— Когда мы лишились родителей, — щебетала она перед журналистами, показывая наши детские фотографии, — я стала заботиться о Винце и Касси, как могла. Было тяжело…

На самом деле нас зовут Винцент и Кассиопея, но Хлоя очень любит сокращать всё, не только имена. Если бы аббревиатур не существовало, она бы их придумала.

Она действительно была нашим опекуном, но её забота сводилась к закупке еды раз в неделю. Иногда я купаюсь в приступах жгучей ненависти, вспоминая, как она могла не показываться дома сутками, а иногда понимаю её, ведь в то время она сама была совсем юной.
Восход Кассиопеи (рассказ)
Гениальный разум Винцента создавал удивительные вещи. Когда они появлялись, люди вздыхали: как раньше мы могли жить без этого? Через десять лет он вдруг параллельно с наукой занялся музыкой. Ноты казались ему такими же элементами и реагентами, и он собирал из них тревожные, бередящие душу мелодии. Его способность быть и умницей, и артистичной натурой завораживала людей. Все его любили.

Хлоя купалась в его популярности. Она сопровождала Винцента везде, где могла, мелькала в светской хронике, оттирала на задний план всех его женщин. Не гнала, но не давала им ухватить и толику популярности.

читать дальше «01. Восход Кассиопеи»

Последняя горсть листьев

Эмми Итяранта «Дневник чайного мастера» (Москва: Текст, 2017)
Эмми Итяранта. Дневник чайного мастера
От не столь частого гостя в наших краях — финской литературы, ждёшь, наверное, другого: разлапистые ели укрыты белым покрывалом, похрустывает морозный воздух, ломается наст под широким копытом, лось задевает рогами ветку, и сыпется, падает белой пылью снег на бурую шерсть.

Но вместо этого здесь тянется бесконечное влажное лето постапокалиптического завтра, полное гула оводов, и сухие ветки мёртвых деревьев отстукивают на ветру печальный ритм, и шнуры высохших русел пересекают плоскость тундры, и только северное сияние по-прежнему полощется в небесах.

Не ожидаешь увидеть гибких восточных драконов, пляшущих на празднике начала лунного года, и палаток с дурманящим лотосом, и чайной церемонии, якоря неизменности в мире, сменившем свой лик, и рассуждений о воде.

Весь этот мир — это печаль о воде, песнь о воде и отражение воды. Её неуловимости, её спокойствия и её неизбежности.

Не с чем и не за чем бороться, потому что финал заранее известен: всё преходяще.

Финал действительно заранее известен: с первых страниц он угадывается, как нечто совершенно неизбежное. Нет предчувствий и намёков, всё сразу расставлено по местам: вот антагонист — человек «мира извне», выражающий всё то, что противно природе меланхоличной, наивной и иногда заторможенной героини. Вот близкие, которые, конечно же, должны исчезнуть, потому что такой сюжет всегда требует, чтобы в конце герой оставался один. И вот окружающие люди — как все люди, способные на слишком человеческие поступки.

Можно просчитать всё по ходам, предвидеть иногда до мелочей, но почему-то не хочется бросать этот очевидный сюжет. Так почему?

Для истории о беспомощности перед сильным, наглым и неведающим сочувствия — не настолько страшно. Есть вещи много страшнее, как «В ожидании варваров» Кутзее, где так же в недвижимый мир отдалённого поселения приходят военные. В таких историях хороший финал — это финал, в котором хоть кто-то выживает.

Для истории о «мире, который может случится», возможно, не хватает яркости и выпуклости, как например в трилогии Этвуд о будущем Безводного потопа. По оговоркам рассказчика в «Дневнике чайного мастера» можно угадать общую канву этого нового мира, но по большому счёту антураж ограничен тем, что знает героиня. А знает она мало: ко всему прочему это будущее, лишённое информационной связности.

«Дневник чайного мастера» даже сложно назвать стилизацией; неомир пользуется ошмётками архемира — всем, что соберёт на свалке и настоящей, материальной, и метафорической. Культуры, которую так старается сохранить отец героини, а потом и она сама, давно нет. Это заплатки на треснувшем сосуде. И вода сочится из него по капле, исчезая навсегда. Яркие отблески короткой жизни, кусочки бесхитростных воспоминаний, что Нориа собирает и помещает на страницах своего дневника, стоят больше, чем все древние традиции.

Что написать о повести, читая которую, думаешь: это просто хорошая книга. Сравнить её с морем других, корявых, дырявых и ненужных никому, и сказать, что она лучше? Но по правде говоря, «Дневник чайного мастера» просто выглядит именно так, как книга и должна выглядеть.

Книга, после которой долго тянется послевкусие. Возможно, дочитав, я думаю о её сюжете дольше, чем о других, потому что сразу принимаю решение написать о ней. И я могу позволить себе неспеша считать пузырьки на дне котелка, размышляя, каков вкус воды из горного источника.

А может это действительно так: остаётся тянущая нёбо горечь зелёного чая, и влажный жаркий воздух оседает каплями на лице, и медленно колышется москитная сетка на окне, и блестит синий круг.

Ради чего на самом деле стоит читать «Дневник чайного мастера» (кроме того, что это и вправду просто хорошая книга)? Ради двух последних страниц.

Чего не отнять у лучших историй о «мире, который может случится» и о жестокости, против которой невозможно бороться, так это непреходящего пессимизма. Это истории, в которых любовь никого не спасает. Истории, финал которых неизбежен.

И вот тут и случается единственная вещь, в которой «Дневник чайного мастера» переигрывает их по очкам. Повесть, где абсолютно каждый герой отдаёт себе отчёт в том, что однажды всё это закончится, что падёт власть военных, и смерть, как вода, заберёт своё, и вся наша боль станет лишь строчкой в исторической хронике; эту повесть стоит читать ради двух страниц. Именно там есть то, чего не ожидаешь.

Последняя вера в людей.

Зимы становятся холоднее.

Как и смерть, жизнь забирает своё.

Сахар и песок

Кэтрин М. Валенте «Сказки сироты» («Сказки сироты: В ночном саду». — Москва: Издательство АСТ, 2017; «Сказки сироты: Города монет и пряностей». — Москва: Издательство АСТ, 2016)
Валенте. В ночном саду
В современном магическом фентези дилогия Кэтрин Валенте светится, как Джек О’Латерн на перекрёстке в ночи: возможно, вам указывают путь в места, где вы никогда раньше не были. Пусть что-то покажется знакомым, а что-то — очень знакомым, в итоге вы окажетесь в пространстве столь же туманном и свежем, как и сон прохладным майским утром.

В огромном саду девочка рассказывает истории, а мальчик слушает их, затаив дыхание. И где-то когда-то все эти истории должны сойтись к одному вопросу и одному ответу.

Узорчатым восточным ковром предстаёт перед читателем пролог, сразу же и неизбежно напоминая о «Тысячи и одной ночи» и обещая тысячу и одну историю. Но уже очень скоро золотые и пурпурные нити, выбившиеся из полотна, уводят слушателя прочь от банального — и очередного — факсимиле восточных сказок; уводят тропами тенистыми и извилистыми, как дорожки султанского сада.

Тропы тянутся, пересекая единое пространство всех сказок мира, достигая стран холодных, как сердце тирана, и тёплых, как парное молоко, и горячих, как запечённые каштаны. Перемещаясь сразу во всех направлениях, напоминая о том и об этом, об историях, услышанных в детстве, понятых в отрочестве и пересказанных в те года, когда деревья перестали быть большими, а лето сжалось в трепещущий комок нескольких тёплых недель.

И всё же среди путаницы дорог мерцает пунктирная жемчужная строчка, стежки, проложенные той, кто задумал всё это.

Так что вы начинаете с самого начала и проходите там, где мир родился: где из чёрного брюха кобылы проросли звёзды; там, где, как всегда, творцу приходится приносить жертву, а его созданиям — мучиться поисками смысла своего существования. Вы узнаёте о гусях и жар-птицах, о падающих звёздных мальчиках и девочках, животных и понятиях, о вечном сюжете, где добро побеждает, только наполняясь скорбью.

О волшебных странствиях мореходов, кипящих морях и стерегущих золото грифонах, об одноглазых, одноногих, пёсеголовых и бессердечных людях, о поисках истинной веры и о тех, кто крадёт смерть.

И всё это время вы потихоньку наполняетесь недоумением. Где-то среди запутанных следов пролегают ответы. Один или два из них вам уже известны: всё это не просто так и в конечном счёте история закончится в дворцовом саду, обнимающим весь мир, в золотой клетке, где девочка рассказывает, а мальчик слушает. Но вот вы уже потерялись в аромате пряностей, наглотались сладкого дыма курящихся благовоний и сонно разглядываете полоску тёмного неба на горизонте, лениво размышляя: чем же ещё угостит нас автор?

А потом самумом на вас обрушивается «Штормовая книга». читать дальше «Сахар и песок»

Перекрёсток заячьих троп

Грэм Джойс «Там, где кончается волшебство» (СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2016)
Там, где кончается волшебство
Там, где от взгляда искоса листья падуба обращаются в зелёный лик, и поросший мхом камень — в тролля, а коряга — в лешего, там Грэм Джойс пролагал пути для своих историй.

Звучит вычурно, но всё так и есть; и история Осоки Каллен — именно такая. Повествование с демаркационной линии, с границы между Англией и Эльфляндией.

Хотя никаких эльфов тут нет. Есть то, что никогда нас не оставляло, сколько бы мы не строили из себя образованных, взрослых, верящих только в науку людей. Всё равно нас влекут вперёд и дальше зелёные болотные огоньки. И у каждого на этой тропе свой собственный проводник.

Грэма Джойса у нас переводят и издают в разнобой. И вот после «Как бы волшебной сказки», предпоследней его книги, вышла написанная на десять лет раньше «Там, где кончается волшебство», более земная и человеческая и, может быть, самая добрая из всех. История о сосуществовании, желаниях и воплощении, о том, как остаться с людьми, а не покинуть их навсегда. Книга, порождающая ощущения, уносящая по волнам холмов в давнюю тьму, которую не нужно бояться.

Сами события романа как будто легко укладываются в пару фраз: героине, воспитаннице Мамочки Каллен — акушерки, травницы и немного ведьмы, приходится несладко, когда сама Мамочка оказывается в больнице. Неприятности выскакивают одна за другой, но ничего сверхъестественного: работа, учёба, долги за аренду и проблемы в отношениях — всё те же вещи, с которыми всем нам приходится сталкиваться. Да что там, даже аннотация к роману отлично справляется с описанием происходящего.

Правда, о сюжете это не говорит ничего.

Вот история Осоки: в ней есть искусственные спутники и абортивные сборы, животные-помощники и аппарат УЗИ, и ещё пирог с порошком из ногтей и волос старой ведьмы, и древнее противостояние между сильными и слабыми, между теми, кто думает, что им можно всё, и теми, кто всё равно находит способ ответить.

читать дальше «Перекрёсток заячьих троп»

Пространство снов

Странные гостиничные номера, странные соседи. Проблемы с ключами. Проблемы с тем, что никогда не найти нужный номер.
Чудовищные общественные туалетные комнаты самого разного вида и сложности. Часто — многолюдные. Сколько мне этих интерьеров туалетных приснилось, не сосчитать.
Запутанные высотные дома. Лифты, едущие в любом направлении. Пересадки с одного лифта на другой. Квартиры, перетекающие одна в другую. Куча соседей. Куча соседей-монстров. Двери, за которыми обгорелые или развалившиеся коридоры.
Невозможность попасть на нужный этаж, к нужной квартире. Иногда — домой.
Двухэтажные заброшенные дачи. Печи. Деревянные приставные лестницы на второй этаж.
Бесконечные огромные проходные дворы. Зелёные. С садами и школами внутри.
Осыпающиеся городские многоэтажки. Часто — памятники архитектуры (специфический кошмар петербуржца?). Кварталы, похожие на мой родной, но полные других, неизвестных зданий. Пустые — и здания, и кварталы.
Залив, начинающийся прямо там, за этими кварталами.
Паром. О, сны о путешествии на пароме (современном большом и сияющем в ночи). То на него не попасть, то с него не сойти. А внутри него может быть что угодно. Очень часто — огромный цирк, то заполняющийся водой и превращённый в бассейн, то играющий роль арены, эстрады.
Мост на пляже. На берегу залива. Мост, за которым сидит снайпер. Вода до самого горизонта.
Деревянные мостки через болото.
Автобус, идущий по улицам, принадлежащим разным городам, мимо старого кинотеатра, мимо универсама, мимо… И чёрта с два из него выйдешь, из этого автобуса.
Лес на небольшом острове. И догонялки. Зомби, бандиты, инопланетяне, черти. Всё это только маски. В последнее время лес изменился. Теперь это мой лес. Холм, на котором стоит университет и страшная, запутанная публичная библиотека. Мрачная, тёмная, с непонятной системой сроков возврата. Я сто лет не была в настоящей библиотеке и никогда не просрочивала книги, откуда тогда этот кошмар? Ладно, лес. Лесная река. Если найти правильные тропы, если знать их, можно выйти к волшебным вещам. Я — знаю. Это мой лес.

Это всё спутавшиеся в моей голове детские воспоминания. Даугавпилс, Астрахань, берег Финского залива до того, как были окончательно намыты эти территории. Ненавистная астраханская квартира. Да, родной квартал. Парк. Квартиры друзей из детства, дача в Мельничном ручье.
Паром — благодаря тому пожару.
Лифты — благодаря странному поведению лифта в нашем доме.
Осыпающиеся дома — вот это я не знаю, откуда. Может быть, что-то рабочее. А может быть, и нет.
Странные отели — из-за киевского хостела и гостиницы «Спортивной» в Рязани. Последняя — незабываемые впечатления. Незабываемые.
Мост на пляже — я видела его тогда в детстве. Одно из лучших воспоминаний. Вода до горизонта. Шум. И запах. И ветер. Я всё ещё это помню в глубине души. Оно никогда меня не отпустит. Я чувствую его в сердце. Солнце, ветер, песок, плоская вода, ракушки и мост слева, нависающий, тянущийся непонятно куда. Я не знаю, что это, но сейчас я бы предположила, что это не мост вовсе, а оборудование для намыва. Поэтому оно тянется в залив. Мост не мог бы туда тянуться: на другом берегу — Финляндия, и берег тот далёк.
Но это ощущение света и ветра и шума воды — я не шучу, я действительно ощущаю его внутри себя, слева, между рёбер. Оно стоит за мной, за каждым моим действием, за каждой мыслью.
Это первое моё чёткое воспоминание о мире, в котором я существую. Моё первое воспоминание — это берег Финского залива в солнечный день. А ветер… ветер есть всегда.
Поэтому мне не избавиться от этих образов. Если бы меня попросили ответить, что такое жизнь, я бы сказала: солнце, песок, мост, бесконечная плоскость воды и ветер.

2016-05-09-13-51-36

«ЯЛТ»

Люди говорят это и часто, и редко, и, может быть, никогда — в зависимости от характера, личной истории и степени повреждённости; может быть, это одна из самых распространённых фраз в мире, а может быть – самая распространённая, хотя была такой не всегда… Ладно, когда я говорю так, я чувствую себя ведущей дурацкого популярно-квазинаучного фильма.
«Ты самый близкий мне человек»
«Ты мой лучший друг»
«Я не могу без тебя существовать»
«Мы уже так крепко связаны друг с другом»
«Мы были вместе с момента моего рождения, и я не представляю, что я буду делать, когда ты неизбежно исчезнешь»
«Я уважаю тебя»
«Я извлекаю столько выгод из нашего общения»
«Я люблю тебя»
Дело вот в чём: а что люди имеют в виду, когда говорят это? Ведь, ну правда же, на самом деле каждый и в каждом случае подразумевает под этими словами что-то исключительно своё, неповторяющееся раз от раза, и почти никогда не понимаемое до конца тем(и), к кому они обращены.
То есть, я даже не хочу знать, как при всём том порой для двух человек эти неповторимые смыслы сходятся настолько, чтобы некоторое время могли просуществовать некие отношения. И почти точно не хочу знать, существует ли универсальный смысл этих слов; ну разве что ради удовольствия от раскрытия загадки получить ответ «да» или «нет», но само универсальное значение при такой постановке вопроса … э, не будет иметь значения.
Пожалуй, я попросила бы умение понимать, что хотят сказать люди, когда произносят эту фразу. Какой комплекс чувств и мыслей и действий и поступков, какие ожидания и намерения, какие представления, предположения о каком характере отношения они вкладывают в это.
И я точно знаю, что, видя разнообразие проявлений, путей, отношений и поступков, стоящих за этими словами, видя неповторяющиеся варианты будущего, вероятности и невероятности, я, тем не менее, зачастую впадаю в состояние, в котором ответом на всё это является: «Это же так просто. Просто «ЯЛТ»».

Лучший из людей

Итак, о термине «лучший из людей».
Вообще, как выяснилось, в оригинале звучало: «[…] он лучший человек на свете!». Для тех, кто не узнал (позоррр!), это «Москва слезам не верит», искать реплику нужно где-то минут за двадцать до финальных титров.
Вполне очевидно, кем и про кого это сказано. В какой-то мере «лучший человек на свете» нарисован там и, правда, каким-то уж идеальным. Ну, с определённой точки зрения, идеальным. Не сомневаюсь, что найдётся чёртова туча людей (в основном женского пола), которые по дурости не согласятся с этим.
Ну да ладно, речь не о том. Речь о том, что «каждый человек для кого-то становится лучшим из людей».
Прежде, чем разберём три важных момента, прячущихся в этой фразе, попробуем всё-таки выяснить, что такое «лучший из людей».
Лучший из людей – это лучший человек в мире.
Ну честное слово, как это можно объяснить? Просто этот человек – лучший из людей. Там, в оригинале, звучало перед этим: «А у него нет недостатков!», и в какой-то мере это может являться [объясняющим] эвфемизмом, но в очень слабой степени. Ну да, недостатки лучшего человека в мире, во-первых, только продолжения его достоинства, во-вторых, не имеют никакого значения для тебя, ведь недостатками всем людям кажутся разные вещи. Но ведь это не главное. Просто однажды понимаешь, что этот человек – лучший из людей, вот так.
Короче, это объяснить нельзя, это интуитивно понятные вещи.
Тут был вопрос: почему какой-то человек становится для тебя лучшим на свете. Ответ: потому. Ещё в качестве частичного ответа могут привести вот эту сказку (первую половину; финал просто весёлый, ага). Потом… как это сказать, просто мир затачивает каждого из нас под идеал, под вполне определённый идеал, под вполне определённый идеал конкретного человека, и никто из нас не знает, что это за человек, где он, что с ним и проч. Единственное, что доподлинно известное, — этот человек в нашем мире. Дальше в дело вступает закон больших чисел.
читать дальше «Лучший из людей»

Нелюбовь

1. Любовь — это отношения, возникающие по поводу некоторых чувств и переживаний (с) неточная цитата
2. Нелюбовь — то же самое.
3. Самое интересное, что чувства и переживания могут быть одни и те же.
4. Следовательно, отличие именно в системе отношений, возникающих между двумя человеками.
5. Чувства для простоты тоже назовём «любовью» — весь тот комплекс, который входит в это понятие. В общем, аттракция.
6. Итак, аттракция лежит в основе всех отношений. В основе отношений, например, ненависти лежит та же аттракция, только с минусом.
7. Формула любых чувств: Ч=m*А, где Ч — чувство, m — коэффициент, А — аттракция.
8. Базовых чувств не так много, и все они описываются формулой из пункта 7. Однако, на базе этих чувств можно построить невероятное количество совершенно непохожих друг на друга типов отношений, которые люди с горя пытаются таки объединить в некоторые группы, называя эти группы именами тех чувств, которые лежат в основе отношений. Таким образом, как известно, любовь (отношения) у каждого своя. и ни одна на другую непохожа.
9. Чтобы построить отношения, надо к чувствам прибавить двух человек и фактор внешнего мира. Формула отношений: О=Ч+Н1+Н2+М, где О — отношения, Н1,2 — человек 1, 2, М — мир.
10. Мир в свою очередь распадается на Об и Сб, то есть объективную составляющую и субъективную. Субъективная составляющая — это то, как отношения преломляются в наших глазах, и то, как мы к ним относимся. «Мы» — это наблюдатели, а не участники, или же участники — как наблюдатели, исследователи собственных отношений.
11. Собственно и описать мы можем только часть М-Сб. Чем и займёмся далее.

Вариант первый. Нелюбовь до гроба
1. Закономерный финал некоторых браков.
читать дальше «Нелюбовь»