2.02 Планета алхимиков

— И… на… багровом… — с трудом выдохнул человек, его тело корчилось от боли, — закате…

— А-а, твой секрет во времени суток! Ну, теперь ясненько, — сказал Лу. Затем он убил человека.

— Хм, — заметил Пётр, — а если ты не всё понял? Мы уже ошибались пару раз.

— Найдём ещё одного, — отмахнулся Лу, включая питание атомного атанора. — Их тут целая планета.

— Всего-то колония, — проворчал Пётр, надевая защитные очки. — И зачем я только дал себя в это втянуть?

— Планета, колония… — весело ответил Лу, игнорируя вопрос, — на наш век хватит. Давай, пока ночь молода, сбацаем первую стадию.

С начальным этапом как раз управились до рассвета; первичная материя была жидкой — и чёрной, а как стало светать, Лу поднял температуру, и материя в ловушке закалённого стекла обратилась белым паром. Пётр открыл люк светового фонаря: проходя через пар, солнечные лучи превращались в радугу.

Дальше этой стадии суфлёрами продвинуться ещё не удавалось.Башенка 2.02 Планета алхимиков (рассказ)

Лишь только солнце полностью поднялось над горизонтом, Лу выключил атанор, и последний — багровый, луч рассвета обратил остывающий пар в красный кристаллический осадок.

— Порошок проекции, — произнёс Пётр с обычно несвойственными ему нотками благоговения.

— О да, — согласился Лу, дрожа от нетерпения. — Раньше я его видел, похож. Сейчас опробуем!

И вдавил кнопку: крышка атанора съехала в сторону. В тот же миг в двери лаборатории забарабанили чьи-то мощные кулаки.

— Планетарная охрана! — заорал Пётр, вытягивая пистолет из кобуры. А Лу не стал больше медлить и, мазнув пальцем по стенкам колбы, слизал порошок. У того был вкус мяты и лакрицы.

Полиции надоело ломиться в двери, и они её просто аннигилировали. Небольшой отряд ворвался в лабораторию.

— Руки вверх и отойдите от атанора! — скомандовал старший офицер.

— Поздно, шеф, — осклабился Лу. — Я теперь не в вашей власти.

И он кивнул на колбу с порошком.

Офицер изобразил удивление:

— Да ну, умник? Скажешь, ты сам нашёл рецепт, постился и молился, приготовился душой и телом к употреблению Камня, как вот он? — офицер кивнул на тело хозяина.

— Причём тут… — успел сказать Лу, прежде чем язык перестал ему повиноваться, сердце стукнуло ещё раз и остановилось, и тело суфлёра почернело, потом побелело и рассыпалось красными кристаллами.

— Идиот, — сокрушённо качая головой, констатировал офицер. — Ну, ты, второй, давай сюда пушку. Думаешь, мы планету от вас, уродов, стережём? Мы вас охраняем, дурачьё.

Пётр покорно дал себя связать. Лучше уж в тюрьму, чем в новое агрегатное состояние.

Когда его уводили, он успел заметить краем глаза, как под лучами утреннего солнца зарастают раны на лице мёртвого хозяина и как тот снова начинает дышать.

2.01 На стене

«На од захуд план прав импер Конст Втор. Ег до — принцес Летис, бы прелест умнень девуш, восемн ле отро, и жени выстраив в очер, толь что оди глазк взглян на е прелест лич и одн ушк послу е умнень реч. Но вс жени бы дл Конст недост хор, в муж доче он иск чел, кот во вс бы б похо на нег само, пото чт он бы самод и сатр, и дур чел. Он объяв конку на сам правил мол чел и разосл вс мол люд (от восемн до трид тр ле) в ближай сист приглаш на эт конк. И собр велик множест претенд; кажд де в течен мес по местн врем им предлаг оч слож задан: на интел и образов, сил и выносл, а так на смекал и сообраз, так чт в кон конц, остал из почт девят миллиар толь тр чел. Тог пригл импер победит к се в трон зал, выстро пере тр и ска: «Во то, у котор но картошк, бу мо зят, а эт дв жулик — в тюрьм». И тог…»

Скрежет и скрип, издаваемые ржавым металлическим обломком при соприкосновении с камнем стены, наконец-то, разбудили Фрэнка. Протерев глаза, он, охая, сполз с тощей соломенной подстилки и встал на четвереньки. Потом поднялся, цепляясь за стену, и посмотрел на Ричарда. Тот с фанатичным упоением, даже прикусив кончик высунутого языка, выскребал что-то на стене, в том месте, куда сквозь решётку падал неровный свет из коридора.Башенка 2.01 На стене (рассказ)

— Что это ты делаешь? — подозрительно спросил Фрэнк охрипшим голосом и закашлялся. Пребывание в сырой темнице не пошло на пользу его здоровью.

Не оборачиваясь и не прекращая своего занятия, Ричард ответил:

— Закладываю основы освободительного движения. Оно будет называться «Лексиа-кл», я думаю. На этой стене я излагаю нашу историю для наших последователей.

— Спятил? — спросил шокированный Фрэнк, но всё-таки уточнил:

— И почему «Полуб»?

— Царапать тяжело, приходится сокращать, но вроде всё понятно, — честно признался Ричард и мрачно пообещал:

— Финал истории будет ужасен.

Фрэнк обвёл взглядом камеру, пытаясь представить, какой финал может быть ужаснее, а Ричард, между тем, уже выцарапывал подпись: «Грег и Арнол зде бы».

«Бессейн»

«Бессейн» опубликовался сам собою (я забыла, что поставила его в очередь), а я хотела про него сначала немного поболтать. Ну ничего, поболтаю теперь.

С каждой историей свои отношения; некоторых мы терпим, некоторые терпят нас; есть удачные, есть неудачные, есть непонятные — непонятно, что это и откуда взялось; за какие-то стыдно ещё в процессе сочинения, за другие — лет через пять-десять; и, наконец, бывает те, которые мы искренне любим. Я люблю «Бессейн». Он трогает нежные струны в моей душе: детские воспоминания (в первую очередь, о «Кошмаре на улице Вязов», хе-хе), любимые игры. Он точно попадает в архетип городской легенды (который бодро завалили последние люди, пытающиеся пафосного его препарировать; чудовищное разочарование). И в нём светится самая важная черта меня, как автора: от меня никто не уходит счастливым. Если в конце никто не бредёт потеряно по берегу, вдыхая горечь и чёрную соль, то это не моя история.

И всё же, за редким исключением, мои истории заканчиваются лучше, чем могли бы.

Рассказ "Бессейн"

Они вместе бредут к следующему домику, Ирма идёт медленно, Алекс поддерживает её под руку, стараясь не смотреть на тёмные пятна на её животе. Рука тёплая и слабая, дрожащая. Алекс думает: странно, что я по-прежнему не боюсь. Ирма испугана до чёртиков, а я — нет. Наверное, это шок. До меня ещё не дошло. Или инстинкт самосохранения не даёт истерике взять вверх.

Следующий сарайчик из реек. За его дверью полумрак, где-то капает вода, впереди виднеется слабый просвет — дверной проём.

Они несмело подходят туда и заглядывают внутрь: это место похоже на подвал в многоэтажке, много толстых труб, с некоторых капает, от других воняет. Воздух тёплый и влажный, на полу и стенах, насколько удаётся их разглядеть, сырые пятна. Впереди мерцает дешёвая и тусклая лампочка на чёрном проводе. Под ней стоит высокий обеденный стол, и сложно представить что-то более неуместное здесь. Стол роскошен: полированный, на гнутых резных ножках, с толстой столешницей, плавно закругляющейся на углах. На столе — большая клетка для животных, в ней, скорчившись, обнявшись, прижавшись друг к другу, сидят Нинок и Пёс. Она рыдает — тушь и помада давно размазались, превратившись в клоунский грим. Филипп бледен и испуган, но старается держаться. На него это даже непохоже: он обычно не производит впечатление стойкого человека, скорее избалованного золотого мальчика. Оба они вздрагивают каждый раз, как слышат рык.

Волк здесь, в среднем домике. Он пожирает что-то на полу, урча, хрустя, чавкая, исходя слюной. Может быть, он жрёт останки Юстаса.

Волк поднимает голову, смотрит на людей в клетке, потом разворачивается. Расставив лапы и подняв морду, оскалив клыки, волк смотрит на вошедших, замерших на пороге. Смотрит… целую вечность. Его хвост приподнят, вытянут струною, у слюны розовый оттенок. Ирма и Алекс не шевелятся, волк — тоже.

Но вот наконец зверь принимает решение. Он поднимается, откидывает капюшон. Раскосые миндалевидные глаза блестят, брови хмурятся, на высоком белом лбу — маленький круглый шрам, волчья челюсть болтается на шее, на буром шнуре. Волк делает шаг, протягивает руку к Ирме, его пальцы горячи, горячи, горячи, горячи… Алекс трясёт головой: нельзя переживать чужие ощущения. И вообще, волк не двигался, лишь вот теперь он кивает и уходит, прядя ушами, растворяется во тьме. Дверь клетки щёлкает и со скрипом открывается…

22. Сначала

Старый ветер качал ветви деревьев и пел им о чём-то. Для деревьев песня звучала, как ласковое мурлыканье, под которое легко засыпается, хотя на самом деле она была вовсе не колыбельной, а балладой о доблестных героях и великих битвах.

Ветер был по-своему романтичен, иначе бы он не пел баллад, сложенной на языке, теперь не менее мёртвом, чем те, кто когда-то говорили на нём. Ветер помнил их также хорошо, как и все события и всех живые существа, что встречались на его веку: ветер умел запоминать, но не умел забывать. Он знал о человеческом даре: их память об ушедшем постепенно затухала, и вместе с ней угасала и грусть. А ветер всё давно случившееся воспринимал так же ярко, как и настоящее. Да и вообще: никто не знал, было ли у ветра чувство времени, умел ли он различать прошлое и настоящее, не говоря уже о будущем. Всё было для него одновременны и потому незабываемым.Башенка 22. Сначала (рассказ)

Ветер убаюкал деревья и сам лёг спать, удобно устроившись на их кронах. Но засыпая, он услышал голос, который слышал только однажды, когда родился на свет. Голос сказал: «Завтра я попробую ещё раз». Ветер не ответил; он думал: а может быть, он уже спит и голос ему снится? «Да, именно завтра. Завтра ты всем расскажешь, что настало утро первого дня. Возможно, вторая попытка будет удачнее». Ветер вспомнил первую и чем она закончилась: безжизненными пустынями, пыльной завесой в небесах, горящей землёй. «Запомни и расскажи всем: утро первого дня — завтра. Новые люди не должны догадаться, что всё уже было однажды».

Слушая голос, ветер заснул. Ему снилось, что завтра всё и вправду начнётся сначала. Что он вращает лопасти машины, что исторгает пламя и невидимый свет. Его друзья-деревья давно мертвы, их плоть стала пищей, их души растворились в пустоте.

Ветер никогда раньше не видел кошмаров, он только слышал о них. Во сне он думал, что будет, если он расскажет людям правду? Пойдут ли они другим путём? Не лучше ли остановить их сразу, пусть даже голос хочет другого? Ветер больше не верил в людей, надежда боролась в нём со страхом.

И медленно страх побеждал.

21. Последнее небо

Последнее небо оказалось чёрным, как улыбка моего проводника. Я встретил его у дверей обветшалого дворца с бледно-розовыми стенами, напротив парка им. Утренней звезды, в городе, где утро наступало по два, а то и по три раза за день. Проводник кутался в рванный плащ из небесно-голубой ткани, а на голове у него была фуражка с эмблемой Пятого звёздного. Он только кивнул мне и развернулся, и я брёл за ним через утренний туман, пока тот не превратился в звёздную туманность.

Проводник скучающе указал мне на врата в три моих роста и с узорами из точек и чёрточек; из врат дул ледяной ветер.

— Это здесь?

Вопрос был риторическим, но проводник кивнул и отступил в тень.

Безглазое существо с повадками сонного хомяка почтительно придержало передо мной золочённую створку, и я проник внутрь Первошара богов. Я начинал вспоминать всё больше: я уже был здесь и совсем недавно. До меня донёсся голос нежный и горький, как последняя улыбка любимого человека.21. Последнее небо (рассказ)

— …это как фотография: жанровая сценка, или пейзаж, или что-то концептуальное с подтекстом. Только словами. Да! Помните, что репортажи в этой части вечности не котируются… Создаёте, запоминаете, рассказываете, приносите сюда.

В центре последней сферы Дайсона Фрейя читала лекцию существами, явно бывшим в родстве с безглазым швейцаром. Она почувствовала, что пришёл я, прервалась и обернулась ко мне:

— Ты здесь!

Я вытянул руку и раскрыл ладонь. С неё сорвался радужный лоскуток, мелькнул бледно-розовый дворец, и арка на пустошах, через которую шли и шли шестиногие коровы, и скала альбатросов посреди огненно-синего моря, и ещё многое из того, что я собрал в последнем путешествии. Лоскут поднялся вверх и прилип к створкам Божественного моллюска, к скорлупе Космического яйца, к Золотому мячу — к стенам того, что мы называем домом.

Подойдя, Фрейя поцеловала меня, повторяя древний божественный ритуал, и нахмурилась:

— О чём ты снова думаешь?

Я не стал отпираться, раз уж она прочла мои мысли:

— О космосе. О новом пейзаже.

— Тебе необязательно уходить, я почти закончила обучение наших маленьких друзей. Они вот-вот станут разумными полубогами.

Я не ответил, лишь покачал головой с улыбкой. Я не мог позволить кому-то другому чинить Сферу бытия.

Фрейя вздохнула:

— Когда же ты вернёшься?

— Однажды. Как обычно.

Я обвёл рукой видимую часть Последнего неба:

— Кто-то же должен приходить и уходить, пока ты ждёшь.

Фрейя пожала плечам, но её голос дрогнул:

— Я всегда жду.

И всё уплыло, сон кончился, но последнее небо — безглазый, но тысячеокий космос, осталось. Оно всегда там, когда бы я ни открыл глаза, когда бы ни поднял голову, когда бы… Всего лишь пустота.

Я в пустоте и снова смертен, я забываю всё. Но однажды меня ждёт конец всех времён.

Меня всегда ждёт Фрейя.

11. Эшер III

— И что же у нас тут? — Ведущий картинно повёл рукой в сторону очередного творения. Автор насупился и произнёс:

— Дом, в котором есть всё.

Странное месиво архитектурных деталей и стилей, чётко увидеть можно только фундамент, стены уже внушают сомнения. Сомнения и головокружение. Изогнутые под нелепыми углами, идущие волнами, как будто застывшие в падении, они десятки раз меняют фактуру и цвет, с трудом поддерживая покатую крышу. Покатую с одной стороны, а с другой как будто сорванную с башен средневекового замка, вон и кусок флагштока, растворяющийся, сходящий на нет в небе.

С юга притулилась мансарда, с севера зияет щель, откуда торчит труба большого телескопа, с востока поднимаются колоны портика. На западную часть больно смотреть.

Дверь дома распахнута, приглашающее выкачена красная дорожка. Условно красная — нелепыми пятнами перемешались в ней цвета́ от рыжего «лисьего» до пурпура свежей крови. Проём тёмный, но вспыхивает искрами.12. Эшер III (рассказ)

— Интересное решение… — подняв бровь, протянул насмешливо ведущий, — жаль, не оригинальное.

По переносному экрану давно уже бежали комментарии: «манифест бездарности», «было уже стопицот раз», «вон стена, убей себя!», «Лузер, подбери клешни!!!11», «*рукалицо*». Особо усердствовали конкуренты.

Автор сверкнул глазами:

— Вы ещё внутри не были.

— А стоит ли? — не скрывая скептицизма, спросил ведущий и, повернувшись спиной к дому, произнёс в камеру:

— Итак, если вы хотите проголосовать за участника, ставьте лайк на…

И запнулся: показалось, что-то коснулось его ноги. А потом появилось чувство лёгкости в ступнях, голенях, уже в коленях…

Ведущий в растерянности оглянулся: дорожка пришла в движение, поползла вперёд и теперь бугрилась, волновалась, как живая, поднималась по его ногам. Будто дом высунул язык и принялся облизывать человека. Взглянув на ноги, ведущий закричал, тоненько растягивая одну ноту. Крик ужаса и печали.

Ног больше нет: часть их просто растворилась, как будто кто-то стёр их ластиком из реальности. И в том же время ведущий ещё чует свои кости и мышцы и чует, что они где-то ещё, далеко, что вокруг них холодная потусторонняя мгла, гладящая тысячей тоненьких, дрожащих язычков его бедные ноги.

— Дом, который ест всё, — с удовлетворением произнёс автор. — Столько лет участия в ваших конкурсах даром не проходят. Начинаешь видеть то, чего здесь нет, а потом — и разговаривать с ним. И однажды оно предлагает сделку…

Он взглянул на экран: поток комментариев иссяк. Притихли, значит. Смотрят, что будет.

— «Если изволите сказать: «Ради всего святого, Монтрезор!», я вас, пожалуй, освобожу», — издевательски процитировал автор.

Ведущий принял это на свой счёт:

— Ради всего святого… — простонал он, явно не припоминая, что обычно следует за этой фразой.

Автор удовлетворённо кивнул, и дорожка бросилась вперёд и разом слизнула и ведущего целиком, и кусок пространства вокруг него. Автор посмотрел в камеру и зловеще улыбнулся.

По экрану пополз одинокий комментарий: «А я за вас голосовал…»

10. 060

«Здесь сходятся ветра и течения, и судьбы, и стрелки часов…»

Я проснулся, поймав последние слова стиха. «Часов» — это важно, да. Я вспомнил, почему, и, пошарив по тумбочке, подтянул к себе смартфон. «13-57».

13-57?!

Я вскочил, протёр глаза: цифры не изменились. Но планшет, схваченный дрожащей рукой, показал мне «01-37». И я протёр глаза снова. Ну что ж, я не спал, не бредил, а мои электронные друзья подсовывали мне время с разницей в 12 часов. Если один из них врал (если?!), то хорошо бы, чтоб то был первый.

Я включил свет и увидел на наручных часах «06-23». Вот это было лучшее время.

В полной растерянности я потащился на кухню; итог: микроволновка — четверть восьмого утра, настенные часы — без четверти семь. Я затосковал: слишком много часов, и все они врут. За окном относительно темно, и я не помню, когда здесь в это время года бывает рассвет. Рука сама потянулась к телефону, я набрал 060.

— Здравствуйте, — сказала девушка, — меня зовут Мария.

— О… Олег.

— Олег, позвольте вам объяснить, как будет распределено время следующие двое суток, — бодро продолжила Мария. — От каждого стандартного часа будет отнято по четыре минуты, в сутках будет сорок таких укороченных часов, и эти два дня будут третьим апреля, воскресеньем, оба.

Два воскресенья.

— До свидания, — сказала Мария, и я спохватился:

— А время-то сейчас сколько?

Но услышал гудки.

Бред. Кошмар. Точно, кошмар, я ещё сплю.10. 060 (рассказ)

Конечно, я ущипнул себя. Было больно. Я снова набрал 060.

— Здравствуйте, Олег, — сказала Мария. Я сдержал рвущийся тоскливый стон.

— Подскажите точное время, пожалуйста.

— Семь часов ноль минут, — сказала Мария. — Вам пора вставать.

Я выключил телефон. И капсула остановилась. Это будущее. Две тысячи лет. Вот и закончился кошмар. Так всегда, когда летишь вперёд: то ли сон, то ли явь, время безумно. А когда возвращаешься, это похоже на смерть.

«…и сойдясь, устремляются только вперёд».

Мой новый город. Вчера я положил первый камень, а сегодня задуманные мной создания скользят по призрачным улицам. MARHIA просчитывает результат, и я изучаю сводку: всё ли создано по образу и подобию моей мечты, не нужно ли менять заповеди на инициирующем камне?

— Хорошо, — бормочу я, пролистывая страницы, — это очень хорошо. Две тысячи лет он простоит.

— Дадите имя звезде? — спрашивает MARHIA.

— Конечно.

А потом мы летим назад. И я слышу, как на доски падают комья грязи, как скрипит дерево, и запах влажной гнили, перегноя. Мне страшно, как никогда. В голову лезут байки о тех, кто за творения свои заплатил собственной кровью, о безумцах, ушедших в пепел, о тех, кто так и не увидел ни начала, ни конца, мучениках вечных петель. И вот я во тьме, бездыханный и прошлый, но всё ещё шепчу и шепчу себе, что это, должно быть, кошмарный сон, и всё никак, никак не могу проснуться.

05. В космосе

Имперский линкор разворачивался, подходя к маленькой, но гордой звёздной системе и готовясь нарушить её суверенитет. В это время в своей каюте капитан линкора набивал вкусным ароматным табаком любимую узорчатую трубку, выращенную из каменного ясеня коренным народом маленькой, но гордой системы.

Капитан был совершенно равнодушен как к своему кораблю, так и к возложенной на него и его экипаж миссии, и уж тем более — к судьбе маленькой, но гордой системы. Он приходился троюродным братом жене кузена подмастерья личного портного Императора, что ставило его в привилегированное положение. Например, он мог вот так в ответственный момент пойти за трубкой, бросив управление кораблём на искина и старшего помощника, и ничего ему за это не было бы. Капитан затянулся, наслаждаясь терпким вкусом табака и мыслью о своей жизненной удаче.

05. В космосе (рассказ)Старший помощник, напротив, любил линкор до одури, пребывая при этом в блаженной уверенности, что об его тайной страсти знает только корабельный психолог. Но конечно же, об этом фетишизме в особо крупных размерах судачил весь экипаж. Как тут не знать, когда старпома неоднократно заставали полусонно прильнувшим к какой-нибудь переборке или любовно поглаживающим приборы в машинном отделении. Поговаривали, что искин потихоньку пишет программу маленького искинчика с характером старшего помощника и голосом капитана, последнее — для маскировки.

Сейчас старпом, дрожа от возбуждения, представлял, как их линкор, мощный, величественный, с тщательно подсвеченным на боку священным символом Империи, наполняет собой чёрную пустоту суверенного пространства.

Экипаж линкора, состоящий в основном из знакомых, родственников знакомых и знакомых родственников капитана, старпома и искина (синтетиков на борту было порядочно), побросал свои бутерброды, трёхмерные кроссворды, протирку контактов и прочие важные дела и прильнул к смотровым экранам. Где-то там внизу проплывали рощи каменного ясеня, поля железистой пшеницы и бархатно-форелевые пруды. Экипаж предвкушал отпуск на берегу, долгие туристические прогулки и лёгкий грабёж.

Неприятным этот момент был только для жителей маленькой, но гордой системы, в который раз уже решившейся на бунт против Императора. Мало того, что он строил космические линейные корабли, неспособные к трёхмерным манёврам и совершенно бесполезные в 37-м веке от открытия гиперпространственных перелётов. Мало того, что бесконечно продвигал армию шапочных знакомых своих родственников, друзей и слуг. Так ещё его безумная страсть истинного фанатика-коллекционера ежегодно лишала маленькую, но гордую систему и без того небогатого урожая уникальных ясневых трубок. И теперь, наблюдая за появлением огромного нелепого корабля, с намалёванным во весь бок кругом с вертикальной чертой посерёдке, бедные, но гордые жители вздыхали: «Ну вот… опять эта жопа прилетела».

03. Рай, ад? Ножницы?

Меня сбили на переходе в 16.46, я точно знаю: глянул на часы, а через миг понял, что поднимаюсь всё выше и выше и одновременно падаю всё ниже и ниже. Лучше бы на дорогу посмотрел.

Потом в золотой, ярко освещённой зале я предстал пред очи… ни ангела, ни демона, а чёртекого. Он мне сказал:

— Выбирай: рай, чистилище или ад. Мы тут за свободу выбора.

— Хм, — я задумался, — я тогда хочу реинкарнировать.

— Э-э-э, — забеспокоился Чёртекто, — зачем это? Не нужно тебе это вовсе.

— Хочу, чтобы мне воздалось по вере своей, а я в жизни верил в реинкарнацию.

— Точно? Разве ты не хочешь отдохнуть?

— Точно. Так что воздавайте.

Чёртекто пожал плечами и достал откуда-то лоскутное одеяльце, ножницы и иголку с ниткой:

— Вот. Это твоя жизнь, делай из неё новую.

Я повертел одеяльце в руках.

— Помочь? — участливо спросил он. — Сделаю скидку с базового тарифа.

— Не-а, не знаю, что ты за это попросишь, но наверняка обманешь.

— Ладно, давай сам, — усмехнулся Чёртекто.

Работник кройки и шитья из меня тот ещё, да и лентяй я порядочный, а жизнь моя мне нравилась. Поэтому я решил сильно её не менять, разрезал одеяльце, развернул половинку, да и сшил снова кое-как.

— Прям как новое, — с гордостью сказал я.

— Тогда бывай, — осклабился Чёртекто, и я подумал, что всё-таки он, наверное, чёрт, иначе зачем ему по два ряда зубов и раздвоённый язык? И тут я снова стал падать и подниматься, но в этот раз меня сопровождало пение, может быть даже ангельское, но слишком уж явно звучала издёвка, когда прекрасные голоса выводили: «Поднять знамёна, салют! Ты сегодня узнал обо всём…»

 

Проснулся я поздно; собрался, позавтракал, отвёз сделанный заказ, встретился с друзьями. Я ехал домой, было без четверти пять, и я думал, что нужно успеть ещё кое-что сделать. Проскочил через переход на жёлтый, а потом — был толчок, тело на лобовом стекле — такое знакомое и когда-то родное, разворот, удар справа, потом — слева, и боль в животе. И я снова летел и падал одновременно.

В золотой зале на полу сидел Чёртекто, рядом лежало моё одеяльце. Он поманил меня пальцем и ехидно спросил:

— Ну что? Рай, ад? Ножницы?

02. «ди»

Господин Диогу ди Гиромо умирал мучительно. Дети, внуки, правнуки почтительно столпились вокруг его постели, не решаясь присесть. Господин Диогу ди Гиромо всегда отличался суровым нравом и ни старость, ни болезнь этого не исправили. Даже на смертном одре глава рода ди Гиромо вполне мог собраться с силами и ткнуть в непочтительного родича пальцем, что означало бы: «Лишаю тебя наследства!»

Принесли даже двухмесячную праправнучку; ребёнок на удивление спокойно спал на руках матери, а она старалась держать прямо уже давно ноющую спину и не шевелиться, опасаясь разбудить ребёнка и привлечь к себе внимание.

«ди» (рассказ)

Кроме наследства, была и причина повесомее, почему все собрались вокруг постели господина Диогу ди Гиромо. Родичи ловили каждый всхлип и каждое бульканье, что выдавало горло умирающего. Увы, ещё два месяца назад он начал терять речь и сейчас не мог уже произнести ни одного связного слова. Но во всех ещё теплилась слабая надежда, что в последний миг он всё же что-то скажет.

Городской архивариус был уже здесь — вместе с последним томом родовой книги ди Гиромо. Книга была гордостью семьи на протяжении столетий; на протяжение столетий она всё прирастала новыми томами, но всегда занимала почётное место в «посмертной» комнате городского архива. Последние слова тысячи ди Гиромо были в ней, и так продолжался древний благородный род.

В отличие от родственников умирающего, архивариус мог позволить себе сидеть, что и делал — и с весьма самодовольным видом. Он был совершенно уверен, что последних слов господин Диогу ди Гиромо не произнесёт.

— Умер, — прошептал кто-то. Остальные поддались вперёд.

— Умер и ничего не сказал?

— Как же… что теперь будет?!

Архивариус вздохнул, готовясь к неприятной сцене. Но что делать, работа есть работа.

— Граждане Гиромо, — произнёс он, и все замолчали и обернулись, поражённые тем, как непривычно и унизительно прозвучало это обращение вместо «господа ди Гиромо». — Я сожалею, но…

И бывшие ди Гиромо, не веря своим глазами, смотрели, как церемониальным ножом, аккуратно и ловко архивариус соскабливает с титула книги «ди».

Переход через Хелькараксэ — 18

Цикл статей о невиртуальности, телесности и наблюдателях.
Глава «Разум. Невиртуальность», §3:

«…Много лет назад, придумывая космогонию Вселенной наблюдателей, я определила способ существование мира как вечное решение дихотомии. На разных уровнях эта дихотомия принимала разный характер. Она происходила из чего-то единого в верхнем уровне, но расщеплялась на следующем, создавая причину для существования этого следующего уровня. Есть уровень, на котором нет разницы между пространством и временем, или тот, на котором материя и энергия едины.

Наш, человеческий мир порождает вопрос о личном и массовом, но здесь они ещё едины. Мы чувствуем этот разрыв — но для нас он скорее потенциален; люди создаются обществом так же, как создают его. Уровень, который создадим мы, будет решать это противоречие, и там массовое и личное будет очевидно различны так же, как для нас — материя и энергия. Зная, что по сути это одно и то же, и даже умея превращаться одно в другое, мы тем не менее видим, насколько огромна разница между ними.

Мы не можем представить себе, какой разрыв ляжет между массовым и личным, но он имеет обратную связь, он влияет и на нас — немного, и всё же мы чувствуем это влияние. Мы рефлексируем его и его значение.

И чем больше мы делаем это, тем ярче, больше и живее мир, производный от нашего, где бы он ни находился.

«Заражение» массовым схоже с проникновением в организм бактерий-симбиотов: оно неизбежно, но, кроме того, только после этого инвазивного акта человеческий ребёнок начинает соответствовать — биологически — виду homo sapiens sapiens. Симбиоз с огромным числом различных микроорганизмов делает человека человеком в биологическом смысле. Каждый из нас — вселенная, в которой проживут жизни миллионы поколений бактерий…»

(читать дальше)

Переход через Хелькараксэ — 17

«…Мысленный эксперимент — это основной принцип игры, где все мы принимаем начальные условия и выбранную роль и моделируем реальность, исходя из этого. Удивительным при этом кажется то, насколько созданная нам социальная реальность схожа с мысленным экспериментом: мы точно так же можем принимать в ней выданные нам (социальные) роли и исходим из обстоятельств, которые другие задают нам извне. При некой степени допущения и толики воображения мы могли назвать социальную реальность — вторую природу, нашим общим мысленным экспериментом, где основной для моделирования, условиями «если бы» являются некие правила игры — правила поведения, которые мы сами же и выдумали за долгие, очень долгие века групповой динамики.

Собственно, эти правила работают, а реальность существует, — и здесь я в которой раз повторюсь — потому что мы разделяем их. Но это верно не только для огромных человеческих групп. Малая группа точно также создаёт и разделяет на какое-то время некую реальность, смоделированную с определённой целью…

…Если вы читаете этот текст, крайне велик шанс, что вы как минимум бывали на подобных занятиях. Тогда вы не понаслышке знакомы с этим ощущением: появление общего информационного поля малой группы, силовых линий, рождающихся во взаимодействии людей друг с другом, с окружающим пространством и собственным подсознанием. Это поле появляется не сразу, но чем более настроены друг на друга люди, чем более они опытны в такой групповой работе, чем более стремятся к этому и т.д. — тем быстрее оно возникает и тем лучше проходит взаимодействие внутри этого поля. В самых лучших вариантах, оно остаётся и работает даже после того, как группа расходится, и продолжает влиять на участников ещё какое-то время.

Представьте теперь, что общее поле не исчезает вообще. Любой участник может в любой момент времени вернуться в него, взаимодействовать с ним, менять его и даже общаться в нём с другими участниками (или их «мемослепками»). Это и будет невиртуальностью…»

(читать дальше)

Переход через Хелькараксэ — 16

Цикл статей о невиртуальности, телесности и наблюдателях.
Глава «Разум. Невиртуальность», §2, начало:

«…Современные истории сделали виртуальное реальным (невиртуальным) уже сейчас, в настоящем, хотя на самом деле это должно произойти в будущем: истории заставили людей поверить в то, что это принципиально возможно. И теперь то, что ещё не случилось (включая детали, которые не случатся никогда), то, что находится в будущем, влияет на наше настоящее. Потому что мы знаем, что оно возможно, а значит должны учитывать его при принятии текущих решений…

…Взаимодействуя с фотографией, сознание человека способно создать, удерживать и разделять с другими некую виртуальную реальность. Причём для группового эффекта даже не обязательно наличие группы тесно связанных между собой людей, одновременной групповой динамики; порой вполне достаточно, чтобы меметический образ уже существовал, пребывал в информационной поле общества.

В 1977-1980 Синди Шерман (Cindy Sherman) сделала серию фотографий в стиле «film stills» — кадров со съёмочных площадок, причём площадок фильмов 50-х годов. Она представляла различные типажи женщин, принятые в кино; парадокс этих фотографий в том, что Синди Шерман не пыталась добиться полной иллюзии старых фотографий. Она выдумала фильмы, актрис и сценарии, и представляла их в несколько нарочитой и в то же время неконкретной манере. Не было точной проработанных деталей — лишь несколько ярких, чуть утрированных акцентов, и была некоторая небрежность, вплоть до того, что в кадр попадали шнуры от студийного освещения и фототехники — Шерман не позволяла забывать, что является и фотографом, и моделью на фотографиях. Однако, несмотря на всё это, люди «узнавали» образы, а некоторые даже утверждали, что узнают и сцены из фильмов, хотя фильмы существовали только в воображении фотографа.

Это было создание некой виртуальной реальности, родившейся благодаря моменту узнавания — узнавания времени 50-х, которое многие зрители не могли помнить в силу возраста, как не могла — по крайней мере, отчётливо — помнить то время и фотограф. Были задействованы некие групповые образы, существующие в коллективном подсознании, и, используя эти образы, люди включались в виртуальную реальность, базирующуюся на «не совсем настоящих» фотографиях…»

(читать дальше)

Переход через Хелькараксэ — 15

Цикл статей о невиртуальности, телесности и наблюдателях.
Глава «Разум. Невиртуальность», §1, окончание:

«…Новая история длится вечно, на самом деле. Может, нам стоит перестать давать имена историческим периодам, и тогда мы уже никогда не будет спотыкаться о разлагающиеся трупы отживших концепций.

Нет, будем конечно, мы же всегда это делали. И каждый раз, пробравшись с таким трудом через руины, мы отмечали тогда — и только тогда, что мир поменялся, и придумывали новое название для ещё одного ушедшего исторического периода.

Наблюдай мы внимательнее за настоящим, а не прошлым или будущим, легче бы проходили эти руины, а не совершали бы каждый раз переход через льды Хелькараксэ. Но так уж сложилось, что последние многие-многие века нашими умами поочерёдно правили две тенденции — преклонение перед прошлым и преклонение перед будущим. Сейчас мы снова стали замечать настоящее, и это будет ещё одной переменой в Новой истории — последнем историческом периоде разделённого человечества. Поздневековье пройдёт, и мы начнём новый отсчёт…»

(читать дальше)

Переход через Хелькараксэ — 14

Цикл статей о невиртуальности, телесности и наблюдателях.
Глава «Разум. Невиртуальность», §1, продолжение:

«…Революция зрения, давшая толчок прогрессу, приведшая к тому варианту дикого мира будущего, который мы имеем сейчас, — к нашему настоящему, должна потухнуть. Как и любое пламя, разгоревшись ярко, она пожрала саму себя и обанкротилась исторически. Ресурс визуальности исчерпан, и отныне пространство наполняется не только светом, но и тенями; ориентироваться в этом сумраке нужно, опираясь на иные органы чувств, доверяя больше телу, чем разуму. Одновременно это означает возвращение единства, утерянного не так давно — в исторической перспективе, когда затеянный много сот миллионов лет назад симбиоз отдельных клеток ради создания единого организма вновь обретает свой истинный смысл. Здесь становится важен голос каждого.

Услышать эти миллионы голосов — значит услышать самого себя, впервые столкнуться с собой, не как с «другим», но как с «я». Это возвращение истины…

[…]

…Можно разбиваться смартфоны детей об стену, можно приветствовать новое время, можно пытаться коммерциализировать новый уровень связности общества, можно демонстративно избегать социальных сетей и хвастаться этим; можно ненавидеть новую эпоху, можно мечтать о ней, можно использовать её или оставаться равнодушной, нельзя сделать только одну вещь: отменить её наступление. Ведь если вы её заметили, значит, она уже здесь, а вы, как обычно, всё пропустили…»

(читать дальше)