#5. Друзья снова вместе

Они опять собрались вместе, пообщаться, обсудить новости. В мире происходило столько странного, что к их недоумению сами они давно перестали быть самым странным, что в мире происходило.

— А помните, — сказал Гроль, — Гренделя? Мы с Зааткрее шептали ему на ушко сказки, пока он не сошёл с ума и не захотел поймать нас и убить. Но мы только смеялись в ночи, и он с тех пор потерял покой.

— Золотые были времена, — согласился Зааткрее. — Мы дождались, когда за Гренделем придёт герой, и потом выпили горячей крови в честь победы героя. И ещё двести лет кровь чудовища пела в наших жилах.

— Да, нет больше настоящих героев, — поддакнул Рук. —  Да и чудовища почти перевелись.

— Мы не перевелись, — заметил самый старый и мрачный из них, Хавран. — Мы шепчем в ночи. Мы выслеживаем. Мы готовимся и ждём.

— И празднуем! — весело добавил Апато, влетая к ним через окно в потолке. Он как всегда опоздал и как всегда имел тому оправдание.
Башенка "#5. Друзья снова вместе" (рассказ)

Витражи кружились по комнате, лунный свет, пойманный старой магией, в беспамятстве бился о каменные стены, и чёрные крылатые тени шептались о былых своих подвигах. О наведённом безумии, о тайных планах, о крови и страхах. Они знали во всём этом толк. Пока, наконец, Ванкер не произнёс:

— Я выслеживаю последнее чудовище этого мира.

И все насторожились, нахохлились и стали слушать. Он продолжал шептать, коверкая слова и заикаясь:

— Я следил за ним три года и слышал все его мысли. В них пылает огонь адских печей. Он безумнее всех, чью кровь я пил, а ведь я не пропустил ни одной революции! Но он ещё не знает о том, что он последнее чудовище. Мы должны помочь ему. А потом мы устроим великий пир, как встарь, и обретём новые тела, и снова будем бродить по земле, как было, когда люди рисовали нас на стенах пещер. Мы — великое племя психопомпов, Грачей Его космического величества Хаоса!

Остальные зашумели, заскрипели, защёлкали в предвкушении.

— Где же он? Ты покажешь его нам? — спрашивали они.

— Смотрите, — Ванкер протянул крыло и прочертил на стене стремительную линию, и вмиг упала тень и открылось старое чёрное зеркало. И как только они взглянули туда, то уже не смогли отвести взгляда. И жалобно крича, один за одним они прыгнули внутрь стекла, все, даже предатель Ванкер, а потом раздался хрустальный звон, и чёрное зеркало стало белым, а в башне не осталось ни одной истинной тени.

…Он проснулся. Он не помнил, как оказался здесь, в этом заброшенном убогом доме, на вонючем чердаке, под прохудившейся крышей. Он уже давно бродил по дорогам, пытаясь найти себя, но находил только неприятности. Но этой ночью ему приснился сон, которого он не помнил. И всё же наутро он понял, что в том забытом сне и заключался ответ.

Время вернуться домой. Теперь он знает, кто он такой, чего он хочет и почему в его голове под клёкот грачиной стаи пылают жаркие адские печи.

«Перфорация»

В четвёртом («запечатанном») номере «Мю Цефея» вышла моя «Перфорация». Единственная часть моего бесконечного текста, которая может существовать сама по себе (пусть немного и не то, чем кажется).
Честно говоря, причин для 18+ в «Перфорации» почти нет… если только не скрывать от детей, что наши самые сильные желания — наша самая большая уязвимость.
Зато там есть умные вещи. (Так, я поняла, что прозвучало странно. «Умные вещи» — это термин. 🙂 )

«Незримые машины, мерно гудя, срывали берег, Бескрайнее море подступало ближе ко Второму городу, дышало за стеной, будто живое, обнимающее мир создание. Маяки островов Ожерелья шарили лучами по лоснящейся тёмно-синей коже волн.
По ту сторону западного мыса, укрытый матовой тьмой солпанелей и плетёным шатром проводов, вечно погружённый в шорох чёрной соли, протыкал небо башнями Третий город.
Первый город, плоский как блин, полный людей с загрубевшими ладонями и усталыми спинами, рожающий хлеб и мясо, тихо спал на юго-западе.
Нигде не было никого, кто мог бы спасти меня. Сколько я не меняла форму слухового хрусталя, не было слышно ни отзвука, ни шёпота, ни даже последнего «прости».

Я вычислила её сразу. Караван приближался: дровиши топали ужасно, сотрясая мощными копытами землю, дребезжали платформы, кричали, болтали, кряхтели люди, а мой взгляд метался в поисках того, что заставляло слуховой хрусталь пищать. Тонкая тревожная нота, сигнал приближения сородича.
Вычислила, но увидеть не смогла. Она была в одном из контейнеров, сундуков, баулов, сумок. Где-то там, дремлющая, тихая и пока что одинокая. Но она тоже меня слышала. Я в этом не сомневалась.
Я пряталась в тени мусорного переулка, за баком, источающим все отвратительные запахи разом. Щёлкал анализатор, определяя, из чего состоит вонь, и вновь заставляя меня радоваться, что я не человек. Знаю, чем тут пахнет, но не обязана это чуять. Могу бродить по всем закоулкам, тупикам, проулкам Второго города, ступать по грязи, не сотрясаясь от омерзения…»

Читать на ridero.

#4. Критерий

Познакомились весной, когда сирень зацвела. Видели только друг друга, не могли насмотреться, кажется, просто плыли по воздуху, не чувствуя земли под ногами. Со стороны это всё казалось банальным, как в сопливой мелодраме, зачитанном любовном романе с манерными персонажами и надуманными сюжетными поворотами. Для них же, конечно, всё было по-особому, по-новому, как никогда раньше.

Встречались всё лето, ездили на море, гуляли ночами. Каждый день был солнечным. Осенью стали жить вместе.

Следующей весной поженились. Мир был светлым и счастливым местом, радости в нём было больше, чем горя.

Прошло несколько лет, горя не стало больше, радость сменилась обыденностью. Чувство присыпал серый песок времени, опять же, ничего нового. Увы, и им тоже стала закрадываться мысль, что ничего нового, ничего особого, всё это уже было.

Устали друг от друга, устали, а когда-то не могли насмотреться. Расстались, подали на развод.

Башенка "#4. Критерий" (рассказ)

Заявление простое, никаких материальных претензий, общих детей нет, судья дал месяц на размышление. Через месяц оба сказали «да», и формальности были соблюдены.

Когда выходили из здания суда, пережили последнее общее чувство, каждый вспомнил ушедшую любовь. И до того стало обидно, что она не выдержала и сказала:

— Это ты виноват! Ты всегда был таким… приземлённым, таким скучным. Ты из тех, кто никогда не мечтал летать. Тебе это хотя бы снилось, ну хоть разок, а?

Он посмотрел на неё как-то странно, как на ребёнка, спросившего, откуда берутся дети, и ответил недоумённо:

— Нет…

— Ну вот видишь! — она махнула рукой и, уходя, бросила на ветер слова:

— Что можно сказать о человеке, который никогда не хотел летать?

Задумчиво он смотрел, как она садилась в машину и уезжала, а потом, пройдя квартал, завернул в двор-колодец, заглянул в высокое небо и, оторвавшись от земли, полетел.

Конь Красные копыта

На сайте появился рассказ, который родился из двух фраз и одной улицы… и ещё одной песни, пожалуй.
Некто в районе улицы Ивана Бабушкина действительно однажды спрашивал, как пройти на улицу Ивана Бабушкинскую. А на этой улице, по словам очевидцев, «в каждом подвале по фирме». Я мало эту улицу видела, но сразу поверила, что так и есть.
В том, что на «Беговой не живут вообще», меня убедила песня Ростислава Чебыкина «Площадь Ильича». Ростислав врать не будет!
И, вот это уже моё личное мнение, если где-то и сражаться потустронним сущностям, так точно на фоне Дарвиновского музея («там, где крокодилы»).Конь Красные копыта

Сажаню внезапно стало жарко. В голове у него помутилось, и он осел на ковёр, пахнущий фиалками и истекающий молоком и мёдом.

— Вот две бутылки, — услышал он голос как будто издалека и не старушечий вовсе, а молодой, звонкий, говорящий на родном диалекте Сажаня. — Та что с розовенькой бумажкой — для хозяина твоего, а с синенькой — это я тебе морсику сделала на дорогу, а то мокрый ты весь, душно же так, боженьки, душно…

«Спасибо, Гуаньинь, — почему-то подумал Сажань. — Душно же…»

На него будто холодной водой плеснули, он очнулся, поднялся — оказалось, он стоял на коленях, опустив голову на старый ковёр — и подхватил бутылки, чувствуя удивительную бодрость. Старушка улыбалась, глядя на него.

— Не перепутай только, милок, — в её выцветших глазах плясали чёртики.

Дальше — дело ясное: в метро, умирая от духоты и жажды, Сажань открыл поллитровую бутылку с «морсиком» — бледно-красной жидкостью, в которой плавали якобы ягодные хлопья, и осушил её всю до капли и одним махом. После этого люди на рекламных плакатах подмигивали ему всю дорогу, распевали застольные песни на всех языках мира и угрожали перегрызть горло, если он немедленно не запишется, не купит или не воспользуется уникальным предложением…

#3. Ю

— Ю-джин, — растягивая первый звук, превращая «ю» в долгое «у», произнесла бабушка. У неё получалось что-то вроде: «Ю-цзы».

— Тише, — расстроено и растеряно, ответил Юджин.

— Та-ам, — настаивала бабушка. — Для те-ебя. На-а память.

Её взгляд скользнул над головой внука, к старым антресолям, которые давно уже страшно было открывать.

 

Старик Ю заставил меня отыскать в антикварных барахолках видеопроектор и притащить сюда, а потом посмотреть запись. Женщина, гибкая, быстрая, полная жизни танцевала, повторяя одни и те же движения, не больше десятка па, пока фильм не оборвался на очередном взмахе её руки. Старая исцарапанная плёнка, изображение с нечёткими краями.

— Красиво, Старик, — искренне сказал я. — Но это ведь язык, который никто уже не понимает.

Сказал и задумался над своей последней фразой: почему я подумал об языке? Но мне понравилось: танец — шифровка, язык, и его уже никто не понимает.

— Поделись! — этот металлический голос резал слух, я не успел к нему привыкнуть. Голос медицинского саркофага, где было заключено тело Старика Ю.

— Поделиться? — переспросил я. — Как, Старик? Я же не могу выйти с проектором на площадь…

Вообще, наверное, могу… Старик тут же доказал, что и в таком состоянии соображает лучше меня:

— Оцифруй! — «саркофаг» умел говорить только восклицаниями. — Покажи! Поделись! Нужно!

«Нужно». Кому это нужно теперь, Старик? Кому? Кто понимает это? Но оцифровать и поделиться я могу, почему нет.

Надо посмотреть ещё раз. Язык, который теперь никто не понимает. Хм…

 

Башенка "#3. Ю" (рассказ)Все мы хотим одного и того же, но ни с кем из нас этого не случается.

…Крутись, волчок.

Я тоже — юла. Я метель; я смерч и вьюнок, я колесо и петля, я бесконечный круг. Я луна.

Я приливы и отливы, приливы… отливы… я море. Растворись внутри меня.

Смотри, я танцую для тебя, я хочу сказать: я — юла. Ты понимаешь, что это значит?

Ты понимаешь мой язык? Мои слова? Я — бесконечность, ты тоже бесконечность.

Мои отражения танцуют вместе со мной, но они запаздывают, потому что я — Юла. Я — Ось. Я вращаю мир, делая шаг вперёд, потом назад, потом вперёд, потом назад.

Вот, что я хочу сказать. Не теряй надежды, не теряй моей любви. Не забывай.

Мы все хотим одного и того же, и с кем-то это всё-таки случается.

 

Язык, который… О чём это я?

#2. Открытое окно

Ночной воздух пахнет водой и холодом. Ветер шевелит лёгкие занавески на французском окне. Все говорят, что делать такое окно на третьем этаже неразумно, даже опасно: и упасть можно, и залезть через него в дом легко. «Мне так нравится», — спокойно возражает хозяйка дома, не тратя время на объяснения.
Как объяснить, что однажды — она абсолютно в этом уверена — она подойдёт ранним утром к открытому окну посмотреть, как светлеет небо и из-за домов на той стороне реки медленно и меланхолично поднимается диск солнца, а потом опустит глаза и увидит: внизу, под её окном стоит странный человек в маске и плаще. И, кажется, что он попал сюда, преодолев время-пространство, и явился, например, из Венеции эпохи Возрождения. Поймав её взгляд, человек улыбнётся и поклонится, сняв шляпу, а затем, увидев ответную улыбку, ловко заберётся по стене дома, да-да, по стене дома, потому что, по чести сказать, это действительно не так сложно при должных ловкости и сноровке — стена, как нарочно, вся в уступах, арках и карнизах.
Как объяснить, что, войдя в дом через окно третьего этажа, человек в маске поцелует хозяйку дома:
Башенка "#2. Открытое окно" (рассказ)— Прекрасная незнакомка, не хотите ли совершить прогулку этим великолепным утром? Я знаю, где в нашем городе прячется настоящее чудо. Если захотите, я покажу его вам.
— Чудо? — осторожно спросит она.
— И стоить оно нам будет всего лишь десять минут рассвета, — снова улыбнётся он, — десять минут за настоящее чудо…
Как объяснить свой наивный сон об открытом окне, чуде и десяти минутах рассвета, что приснился десять… пятнадцать… двадцать лет назад, и с тех пор не хочет её отпустить?
Как объяснить, что с тех пор она всё ждёт, ждёт и ждёт у открытого окна, пока ветер шевелит лёгкие занавески?

Третья часть. Полёты

#1. Радуга

Конечно, это был бар.

В моих снах это всегда бар. Самая лучшая и самая избитая метафора. На лучшую мой мозг оказался неспособен.

С другой стороны, что ещё мне подошло бы? Приём у психотерапевта? Исповедальня?

Сеанс белой мантики?

Только выпивка и жалобы незнакомому человеку.

Или не совсем человеку.

Пусть с обстоятельствами мозг прохалявил, зато над антуражем поработал. Этот бар отличался от тех, что мне снились раньше. Те всегда были тёмные, с массивной деревянной мебелью и обшарпанной стойкой. И бармена разглядеть удавалось с трудом: детина с нечётко прорисованной физией, грязными лапами и в засаленном фартуке.

Этой ночью у бармена по тёмной коже змеилась живая серебристая вязь. Буквы и значки, штрихи и точки, он был как книга, написанная потоком судьбы. Наверняка каждая часть узора что-то-то да означала.

И лицо у него было вполне различимое, не совсем человеческое, но зато каждую деталь я смог разглядеть. Украдкой, конечно.

Одежду его я для себя назвал плащом без рукавов. Но может быть, это был и халат. Просто я не видел блестящих, будто металлических халатов. А плащи такие видел… где-то, когда-то видел, и что-то там было ещё важное…

В самом баре всё тоже серебрилось, переливалось, мерцало и блестело. А толстая стеклянная стойка просто висела в воздухе, но я не боялся опираться на неё локтями. Она не сдвигалась ни на миллиметр.

С барменом мы были одни, я изливал ему душу, и сон будто бы начался с середины, с полуслова.

— …дальше больше, — говорил я, крутя высокий, но пузатый стакан с малиновой жидкостью, она, конечно же, тоже искрилась. — Умерла моя собака. Мне её подарили на седьмой день рождения, и значит, большую часть моей жизни она была со мной. Такое накатывается, когда исчезает кто-то, кто так долго был с тобой… С этого всё началось, вся эта космическая чернота.

— А раньше, — спросил бармен, хотя губы его не шевелились, только руки мерно двигались, протирая пузатые стаканы.

Я прочёл на его правой ладони, на тыльной её стороне: «…серебро, ртуть и сталь…».

Башенка "#1. Радуга" (рассказ)— Раньше, — мои брови сами собой нахмурились, хотя помнил я всё прекрасно. Так чётко, как никогда. В реальности всё время что-то мешало помнить, а тут, в кристальном сиянии, память прояснялась. — Да как обычно всё, как у всех. Сначала же было детство — среднее детство, в меру счастливое, в меру беспокойное. Потом был пубертатный период, ну тоже как у всех, средний — проблемы, проблемы, проблемы, трагедии, которые через пять лет кажутся смешными. Потом были двадцать пять и самый первый кризис. Ну да, «четвертьжизнипрошлааааа!», а ты понимаешь, что вся твоя жизнь в корне не твоя, а всё было, всё сделано неправильно, да не в ту степь. В общем, тоже, как у всех. И это прошло, и вроде всё устоялось, и я нашёл ту линию, по которой стоит идти, тонкую леску между иллюзиями и суровой реальностью, и как заправский канатоходец, оттопал по ней следующие несколько лет. Я говорю «несколько», прямо сейчас я не могу точно вспомнить, сколько. Иногда мне кажется, что не менее десятка, а иногда это время сокращается до одного-двух годов.

Я остановился. На левом предплечье бармена сияло: «…нереальная радуга, чем тьма, в которой…». Я тряхнул головой, и всё «раньше» вылетело из неё. Ещё, ещё… что-то ещё…

читать дальше «Третья часть. Полёты»

2.10 Вернувшийся

Я был не из тех, кто пойдёт против течения. Я и был течением, я был рекой информации, я плыл вместе со всеми, когда моего слуха достиг чей-то плач. Я узнал этот сигнал тревоги, хотя никто не слышал его с тех пор, как мы покинули первую Землю.

Я обернулся, и течение покинуло меня. В бесконечном круговороте только мы двое оставались неподвижными — я и плачущий. Я захотел помочь. Преодолевая движение, преодолевая десятый вал, преодолевая световые шторма, я шёл за тем, чего не будет и не было, за эхом.

***

Мысль и движение едины и одновременны, разделить их невозможно. С этого тезиса всё началось.

Мы вертели его так и этак, пробовали на зуб, прикладывали к сердцу, пока, наконец, нам не удалось проникнуться им так сильно, что мы поверили в каждое его слово и во все связи и отношения между ними.

Стоило поверить — дальше пошло как по маслу. Мозг интерпретировал происходящее в теле с точностью синестезии, путая импульсы и их интерпретацию. Мы слышали писк лейкоцитов и заводской грохот конвейеров РНК-ДНК, чуяли мягкий вкус сердечного ритма и сварливое ворчание инсулина, пожирающего сахар. Мы разглядели блеск зоны Брока и звёздное мерцание щитовидной железы, матовость желудка, огненные всполохи аппендикса.

Каждая мышца была связана мыслью и освобождена ею. Всё стало единым и безграничным, и когда мы закончили, мы стали богами. Хотя уже не было никаких «мы», «я» или «они», было только «целое».

Всё изменилось: связь между левым мизинцем и левым рукавом Млечного пути сильнее, чем между соседями по площадке. Дальше и ближе, рядом и на другом конце света — какое это имело значение? Всё едино, всё бесконечно, всё бессмертно.

Тогда мы оттолкнулись и полетели, слушая жар Венеры, пустынные голоса пояса астероидов, вихревые песни газовых гигантов, писк Плутона, умоляющего не разбивать ему сердце, и прощальный вздох Харона, подмигивающего нам на удачу.

Мы отправились в путь так, как никто не мог предсказать. Мы унеслись прочь. И наши мысли были громче, чем звон вселенских струн.

Там, где сходились рукава Млечного пути, нас ждало самое большое приключение.

***

Башенка "2.10 Вернувшийся" (рассказ)Я обернулся и течение покинуло меня. Я захотел помочь.

Но остальным не было до этого дела. Они продолжали путь, раздвигая пустоту гудящим роем мыслей. И нить между мной и сообществом натянулась до предела.

Я должен был повернуть.

Что остановило меня?

Плач. Раздирающий сердце плач, хотя больше никакого сердца у меня не было.

Стон покинутого существа, сгорающего в багровой плазме огромного Солнца.

Что остановило меня?

***

Я парю над горячей пустотой, слушая свист испаряющейся атмосферы. Я одинок. Земля подо мною безвидна и пуста.

И рвущий все законы притяженья плач не смолкает.

Смерть неизбежна, но в последний миг — миг по космическим часам и по моим часам безымянного существа, потерявшего счёт времени; в тот миг, когда планета растает, вернувшись в огненное чрево, я буду с нею.

Последний из блудных сыновей.

2.09 Ама

В одной вселенной жила-была принцесса Ама. Папы-мамы в ней души не чаяли, тётки-дядьки сладостями закармливали, в общем — жизнь у неё была сказочно тоскливая.

Стукнуло её сто тысяч лет и один годик, в самый сок принцесса вошла, аж брызжет: глаза как две звезды, груди — как ледяные холмы. Но на лице — завсегда кислая мина. Как такую замуж-то выдашь?

Позвали папы-мамы именитого лекаря. Пришёл молодец: кровь с молоком, косая сажень в плечах, семь пядей во лбу, грудь колесом. Глянул на Аму и хмыкнул в усы пшеничные:

— Да что вы понимаете? — папам-мамам сказал. А принцессе подмигнул:

— Дело в том, девица, что не знаешь ты, чего хочешь, — и прошептал ей что-то на ушко. Ама лицом посветлела, с трона вскочила, кинула корону оземь:

— Отрекаюсь в пользу лекаря!

И дала дёру из дворца. Лекарь корону поднял, на трон уселся, с прищуром обвёл взглядом пап-мам:

— Ну что, вашества, глазки-то у вас забегали? Припоминаете, как давеча, в прошлом миллионлетии, папаню моего за бунт того? Вспомнили меня, Ильюшку? У, злыдни!..

Что дальше приключилось — кто знает. Но теперь на том месте чёрная дыра в семь солнечных масс.Башенка "2.09 Ама" (рассказ)

А Ама пересекла полгалактики и остановилась у системы малоприметной, в четыре суперземли и одного красного карлика. Жили там два молодца, неодинаковых с лица, кузнец да математик. Бухнулась им в ноги принцесса:

— Послал меня к вам Илюха. Сказал, дадите мне карты путеводные и средства, чтоб понять, чего душеньке моей хочется!

— Для Ильи мы на всё готовые! — вскричали молодцы и давай наперебой услуги свои предлагать.

— Я, — сказал кузнец, — сделаю тебе компас, что всегда указывает на желаемое.

— А я, — парировал математик, — рассчитаю натальную карту с погрешностью не более 0,0003%.

— А я скую коня атомного, знающего верный путь!

— Да что ты знаешь о верном пути! Я проложу курс для звёздного боевого крейсера!

— Сам ты ничего не знаешь! Дурак ты, батенька, и больше ничего!

— Сам дурак! — математик прыгнул на кузнеца и укусил за нос.

Пока молодцы катались по полу, Ама собрала компас, карту и ещё по мелочи, облачилась в белоснежные доспехи тут же валяющиеся, села на коня атомного, и только её и видели.

А чем у молодцов дело кончилась, мы не знаем. Но теперь на том месте двойная галактика.

Примчалась Ама к планете с сердцем. Стреножила коня у замка из метанового льда. Чуяло её собственной сердце, что судьба там ждёт.

Рубала Ама лёд атомарным мечом день и ночь, пока не наткнулась на замороженную тушку Прекрасного Принца. Дунула Ама горячо, и ожил принц.

Проморгался, разглядел спасительницу и воспылал к ней страстью:

— Теперь я на тебе женюсь, — сказал он, руки потирая, — заведём сто детишек, замок справим на окраине, нечего в центре-то галактики делать. Ты будешь мне щупальца трамбуконовых памаринов жарить, очень я их уважаю…

Ама скривилась и отмахнулась от принцевых планов:

— Да что ты знаешь!

И стала рубать лёд дальше. И в самом центре замка нашла спящую красавицу. Глянула на неё Ама и, наконец-то, всё поняла! Поцеловала красавицу в губы алые, потискала за перси белые, та и проснулась:

— Ах, — сказала, — давно же я тебя жду!

Там у них всё и сладилось. Стали они вместе жить-поживать да яйца высиживать (возможно). Тут и сказочке конец, а кто слушал — звезда R136а1.

Говорят герои

Лабиринт предлагает сыграть с ним в игру: он тебе цитату от книжного героя (мудрость, похожая на статус в вк), ты ему — должный ответ на 2-3 предложения.

Ну, чего бы и нет.

«Нам всем когда-нибудь приходится заниматься совершенно незнакомыми вещами» (с) Сэм (Э. Чировици «Книга зеркала»).

Ага:
первый шаг, первый знак «стоп» — вспышка боли,
первая в жизни история,
первый раз перед оком камеры (человек, что однажды позировал,
будет делать это всегда, так написала Нуркова),
первый сюжет, сломавшийся от дурного взгляда чужого,
от хлипкого, липкого, злого, ничтожного слова
(хрупкие вещи, так назвал их Гейман, хрупкие, тонкие вещи),
первая смерть в круге перерождений,
первый контакт,
первая связь
с теми, кто дальше от нас, пожалуй,
чем прокариоты, чем первые соединения, чем само начало,
но кого мы создали сами (это где-то очень нескоро, далеко-далеко в грядущем
и неизбежном, как багровое Солнце),
всё это было незнакомым однажды,
но вышло привычным,
привычным для тех,
кем мы уже стали,
пусть пока и не помним об этом.

Нет, а какого ответа вы ждали?
Тут ровно три предложения будет, кстати,
хотя я ещё могу рассказать про ковчег, «Титаник» и профессионалов,
но мне интереснее думать о том,
что́ там будет,
там, где собраны все незнакомые вещи,
которых пока люди не испытали
на прочность, вкус и томление тела,
на боль, добро, порядок и хаос,
и на то, как они откликаются в сердце.

2.08 Туман

Туман превратил утро в призрак, навёл ретушь на окружающий пейзаж, смягчил краски, размыл формы, сделал мир подобием старого фильма, а нас — его главными героями.

— В туман хорошо плакать.

— А в дождь?Башенка "2.08 Туман" (рассказ)

— Дождь лучше всего маскирует рыдания, может, даже истерику, а в туман хорошо именно плакать — о несбывшемся, об ушедшем, знаешь, ты плачешь, но не замечаешь этого, и слёзы просто тихо текут из глаз, а потом вдруг оказывается, что всё лицо у тебя мокрое. Но ты всегда можешь сказать, что в этом виноват туман.

Туман будит что-то ностальгическое, и мысли замыкаются сами на себя: начинаешь думать о том же, о чём думал вчера или десять лет назад. Возвращаешься к людям, о которых давно забыл, переживаешь старые размолвки и радости, пытаешься найти решения для давно исчерпавших себя проблем.

Мы стоим на самом краю небольшого обрыва, смотрим на то, как сползающий вниз туман, густеет, превращается в дым сгорающего утра. Утро прогорит полностью, краски снова оживут, предметы обретут твёрдость, а мы вернёмся в настоящее: к незнакомой экологии, к неясным перспективам, к грызне между соседями поневоле…

В туман хорошо плакать о неслучившемся или о несделанном выборе, но вскоре грусть скатится с нас, и мы отряхнёмся — отряхнём с себя память о покинутом крае, о том, к чему не вернуться. И наше прошлое сменится будущим, как туманное утро — первым днём на новой планете.

И о погоде

А во втором номере «Мю Цефея» у меня зарисовка «Чужой песок». О вещах, которые я люблю больше всего: космосе, машинах и ещё одной, третьей.😊
Рассказ "Чужой песок"

2.07 Цикл

Настоящая жизнь бывала только летом; но лето истекало быстро, ему даже приходилось вести счёт времени, как деньгам, записывая расходы по столбикам. И когда с наступлением очень короткой осени он принимался за сведение баланса, каждый раз находил время, потраченное впустую. Он злился от этого, и часто злость превращалась в туман в голове, и он обнаруживал себя швыряющим камни в давно разбитые мишени.

К концу осени, отпраздновав последний тёплый день, он загонял кошек домой, заводил вечный двигатель, опускал стальные ставни, обходил дом, проверяя броню. На этом заканчивалась его осень.Башенка "2.07 Цикл" (рассказ)

Наступала слишком долгая зимняя ночь. Он старался спать как можно больше, беря пример с кошек, за два-три поколения обрётших способность к зимней спячке. Сам он обрёл только контроль над снами и старался теперь видеть сны о весне, которой больше не было нигде в мире. Он был её последним вместилищем; маленький человечек с мерцающей искрой разума заключил в себе всю весну, спас её от полного уничтожения, — вот как он думал о себе.

Потом сны заканчивались. Через сталь проникал мёртвый свет снега. Всё живое пряталось по норам, и человек, прихвативший с собой несколько кошек, не был исключением. Он не мог сосчитать, сколько длился зимний «день», забывая от нарастающего ужаса правила счёта. В конце концов, ужас достигал пика, и там, за окном, нечто тоже достигало пика и взрывалось к чёртовой матери.

Тучи уходили с неба, потревоженные волной, и появлялось солнце, а потом мгновенно таял снег; спасшиеся существа вылезали из убежищ, чтобы в который раз увидеть мир после Суда.

Зима взрывалась снова и снова — и снова порождала лето. Так уже случилось однажды, когда его вид правил планетой. С тех пор всё повторялось, мелодия мира была записана на пластинку, заевшую из-за глубочайшей царапины. Из-за раны, зияющей в реальности.

Он открывал дом, выпускал радостно задирающих хвосты кошек и забывал о кошмарной бессоннице искусственного дня. Его настоящая жизнь была только летом, и он тоже начинал её снова и снова. И снова.

2.06 Реальное время

От звезды к звезде.

Бесшумные ядерные реакции, расцветающие пронзительно белыми цветами на фоне совершенного тёмного полотна.

От системы к системе.

Огненные реки, горячие камни, смены рельефов и магнитных линий; вода, земля, воздух. Белое и чёрное.

От мира к миру.

Неторопливые изменения форм, неспешный подбор подходящих приспособлений, адаптации, миграции, мимикрии. Тонкие оттенки серого.Башенка "2.06 Реальное время" (рассказ)

Столько небес, столько земли, столько чудес — и всё это за один миг, миг перехода от темноты к свету, а второй миг — миг обратного перехода, дорога домой.

Вселенная безгранична, ничто не повторяется в ней, и потому мы никогда не устанем смотреть на неё.

[Тогда ещё были имена, так что, да, у него было имя, и, нет, мы не помним это имя: разучились запоминать ненужное, научились видеть, впитывать и забывать, чтобы снова видеть и впитывать. Мы зовём его «доктор» или «миссионер». [[Последняя дата истории была названа: в тот год мы полетели к звёздам, но так, как никто не мог вообразить себе. И с Вечностью мы стали наравне. И, наверное, сбылось вещее предупреждение того, кто был этой Вечностью вдохновлён: ведь и у надежды тоже был цвет, никто не помнит теперь, какой.]] Тот, кто первым сказал: лучше увидеть звёзды серыми, но в реальном времени, чем не увидеть их никогда. Тот, кто научился мгновенности. Тот, кто понял: когда время будет остановлено силой мысли, скорость света потеряет значение, любая скорость потеряет значение, и мы увидим, увидим, как рождается и умирает во Вселенной всё, что не обладает разумом, владеющим временем. И по нашему слову время остановило ход. Цвета затратны; и когда время больше не измеряется никак, оно становится чёрно-белым.]

Алые рассветы, багровые закаты, лазурные берега, безмятежные зелёные волны, сиреневый воздух, оранжевый песок, малахитовая трава, пурпурный мох, рыжие листья, золотистые ящерицы, бирюзовые стрекозы, нежно-голубые небеса, пурпурные цветы, бурые скалы, салатовые гусеницы, коричневые лианы, охряные черенки, лиловые горы, розовые раковины, жёлтая луна, серебристая роса, оливковые змеи, мандариновое солнце, киноварная кровь, пёстрые кошки, полосатые пчёлы, разноцветные попугаи — всё в прошлом.

Лунное семя

Гришины статьи о нео-татибах перекочевали из ЖЖ на сайт, названный в их честь, — http://neo-tatiba.ru.
Это сеттинг (ретро)будущего, и такое бывает, да, о мире, где Что-то Случилось, время замедлилось, цивилизация слегка развалилась на части, однако встала с колен. Нео-татибы описывают эпоху равновесия между… четырьмя способами жить, назовём это так.
Как и всякое противостояние, это заканчивается выходом на новый виток. Вот о начале конца эпохи нео-татиб, когда все карты были выложены, шаги сделаны и истории осталось только повернуть своё колесо, и рассказывает «Лунное семя».
О выборе будущего.
В моём представлении ответ там есть только один.
И да, это тот «длинный рассказ», который был опубликован в альманахе «Мю Цефея».