2.06 Реальное время

От звезды к звезде.

Бесшумные ядерные реакции, расцветающие пронзительно белыми цветами на фоне совершенного тёмного полотна.

От системы к системе.

Огненные реки, горячие камни, смены рельефов и магнитных линий; вода, земля, воздух. Белое и чёрное.

От мира к миру.

Неторопливые изменения форм, неспешный подбор подходящих приспособлений, адаптации, миграции, мимикрии. Тонкие оттенки серого.Башенка "2.06 Реальное время" (рассказ)

Столько небес, столько земли, столько чудес — и всё это за один миг, миг перехода от темноты к свету, а второй миг — миг обратного перехода, дорога домой.

Вселенная безгранична, ничто не повторяется в ней, и потому мы никогда не устанем смотреть на неё.

[Тогда ещё были имена, так что, да, у него было имя, и, нет, мы не помним это имя: разучились запоминать ненужное, научились видеть, впитывать и забывать, чтобы снова видеть и впитывать. Мы зовём его «доктор» или «миссионер». [[Последняя дата истории была названа: в тот год мы полетели к звёздам, но так, как никто не мог вообразить себе. И с Вечностью мы стали наравне. И, наверное, сбылось вещее предупреждение того, кто был этой Вечностью вдохновлён: ведь и у надежды тоже был цвет, никто не помнит теперь, какой.]] Тот, кто первым сказал: лучше увидеть звёзды серыми, но в реальном времени, чем не увидеть их никогда. Тот, кто научился мгновенности. Тот, кто понял: когда время будет остановлено силой мысли, скорость света потеряет значение, любая скорость потеряет значение, и мы увидим, увидим, как рождается и умирает во Вселенной всё, что не обладает разумом, владеющим временем. И по нашему слову время остановило ход. Цвета затратны; и когда время больше не измеряется никак, оно становится чёрно-белым.]

Алые рассветы, багровые закаты, лазурные берега, безмятежные зелёные волны, сиреневый воздух, оранжевый песок, малахитовая трава, пурпурный мох, рыжие листья, золотистые ящерицы, бирюзовые стрекозы, нежно-голубые небеса, пурпурные цветы, бурые скалы, салатовые гусеницы, коричневые лианы, охряные черенки, лиловые горы, розовые раковины, жёлтая луна, серебристая роса, оливковые змеи, мандариновое солнце, киноварная кровь, пёстрые кошки, полосатые пчёлы, разноцветные попугаи — всё в прошлом.

2.04-Раз, два, три, четыре, пять

— «После полуночи не кормить», — прочёл Смитс и отбросил покорёженную табличку. — Всегда гадал, когда заканчивается «после полуночи»?

— С рассветом, — коротко ответила Волкова, не отрываясь от экрана сканера. Здесь можно было раскопать артефакты похлеще графика кормёжки редких животных.

Свалка опоясывала центральные кварталы города. Внутри мусорного кольца чернели солнечные панели крыш старых районов, где по улицам гордо вышагивали самодовольные рантье, хозяева виртуальных казино и матроны с крашенными в цвета городского флага волосами. За мусорным кольцом начинался новый город, его тупички, переулки и бесконечные уровни — полузаброшенные нижние, шумные верхние, были домом для вольных кибер-стрелков, радикальных поэтов, за которыми бродили мелкие дроиды, выкрикивающие дурные стихи, и девиц свободных и прекрасных нравов.

И старый порядок, и новый хаос делали вид, что свалки не существует. Тем же, кто признавал её божественную многослойную реальность, свалка благоволила и в благости своей одаряла их по мере сил.

Волкова обычно находила Смитса, когда у неё появлялся заказ на новый девайс. В том, что выходило из рук напарницы, Смитс не понимал ничего, это были странные и узкоспециализированные штуки для странных и таинственных специалистов. Зато у него была чуйка на добычу и опасность, и Волкова ему доверяла. И платила и за это доверие, и за чуйку вполне честно.

Смитс двинулся дальше, периодически ковыряя сапогом обломки. И шагов через тридцать наткнулся на первую стоящую вещь — кусочек свернувшегося технического измерения; на таком не обогатишься, но затраты на их вылазку он уже окупит. Довольный, Смитс поднял кусочек и кинул в поясную сумку… и тут его чуйка заверещала, как никогда раньше, а через секунду он вдруг очутился на земле. Во рту разливался металлический привкус, губы саднило, под носом запеклась кровь.

Смитс с трудом сел и проморгался; похоже, он слегка оглох, а судя по кровавому следу, его ещё и протащило метров пять-шесть — до остатков бетонной стены. Хорошо хоть, на пути попалась огромная куча тряпья. Ударная волна шла из центра бывшего зала, где как раз стояла Волкова. Кое-как поднявшись, он захромал к источнику взрыва. Волкова оказалась ещё там… если это можно было так назвать.

Вместо одной женщины он увидел пять, все полупрозрачные, но как будто разной плотности: просвечивали кто больше, кто меньше. Одна продолжала изучать показания сканера, вторая, с развороченной грудной клеткой, лежала на полу. Третья, чуть в стороне, рассматривала какой-то мелкий предмет на ладони, четвёртая стояла с закрытыми глаза, и по её губам блуждала блаженная улыбка.

Пятая смотрела на него, как не смотрела никогда: в глазах застыли ужас и тревога, и она всё пыталась приблизиться к нему, но бежала, размахивая руками, на одном месте.

Смитс растерянно таращился на эту картинку, стараясь припомнить все байки, что слышал от товарищей: какая дрянь могла такое сотворить?2.04-Раз, два, три, четыре, пять

Не находилось ничего подходящего, ровно счётом ничего — в тех историях, которым можно было верить хоть на одну десятую.

Оставались натуральные сказки. Про солнечных людей, устраивающих балы в палатах под мусорной свалкой; про синтезаторы-всего-на-свете, работающие на крови девственных секс-ботов; или про машину вероятностей, которая могла по желанию владельца изменить уже случившиеся.

А если и правда она когда-то существовала? Говорят, изобретатель, спасаясь то ли от каморры, то ли от госспецов, активировал машину и скользнул… ну, куда-то. Больше никто его не видел, а машина в итоге раскололась на части: может, он ошибся в расчётах, а может так и задумывал. Осколки пытались утилизировать, как положено, но ничего не вышло: куски машины разлетелись в пространстве и времени, и с тех пор их иногда находят те, кому особенно повезёт.

Или не повезёт, если судить по состоянию Волковой.

читать дальше «2.04-Раз, два, три, четыре, пять»

2.03 Башенка

Солнце коснулось горизонта, когда Линка сказала, что с неё уже хватит. Она больше не будет тупо трястись от страха перед безумцем, она позовёт на помощь. Должен же хоть кто-то, хоть когда-то пролетать мимо этой планеты. Остальные посмотрели на неё косо, но ничего не сказали, только Бармалей пробормотал что-то сквозь зубы.

Линка развернулась и отправилась к кораблю. Но не дошла: в голову ей полетел камень. Она упала и ушла под землю, как будто её и не было никогда.

— Кто следующий?! — рявкнул Влад, выходя из тени деревьев. Остальные сжались и стали ещё быстрее передавать камни, класть раствор, возводя башню.

Влад обошёл стройку, зорко высматривая недовольных, но таковых больше не нашлось. Даже когда земля в том месте, где упала Линка, начала пузыриться и подрагивать, никто не посмел даже глянуть в ту сторону.

Влад присел на валун у подножия башни. За валуном этим уже сама собой закрепилась кличка «Владов трон». Влад если и знал о ней, то не возражал; считал, видимо, что это дань уважения.

— Как вы мне надоели, — завёл он привычную песню, упирая лучевое ружьё прикладом в землю. — Лоботрясы, иждивенцы. Зачем я вас только из криогенки повытаскивал. Сдохли бы вместе с кораблём… возобновление ресурсов же опять…Рассказ "2.03 Башенка"

Он задумчиво перевёл взгляд на вспучившийся клочок земли, где перевалилось тело Линки. Послал мысленный приказ. Земля вздохнула, просела и зашевелилась, внутри пошла невидимая работа.

— Летели, летели, а зачем? — горько спросил Влад воздух. — И всегда мы, пехота, были для вас просто пушечным мясом. Разведка, агрессивная среда, ать-два, первыми на выход! А вы, колонисты… — теперь он истекал презрением.

Погрозил пальцем неведомым своим галлюцинациям и затих. Но уже через секунду подскочил, пальнул куда-то в сумрак и заорал:

— Вот дострою башеньку, да как взлечу с неё, да как полечу! Обернусь совой, совой, ух-ху!

И направив ружьё на ближайшего раба, блеснув сумасшедшими глазами, приказал:

— Давай, тащи материал. Небось, готов уже.

И впрямь цикл переработки уже завершился: на том месте, где упала Линка, теперь была ещё одна куча кирпичей для строительства башни.

Кто-то всхлипнул, кто-то отвёл глаза. Остальные продолжали строить башенку, что достанет до неба.

2.02 Планета алхимиков

— И… на… багровом… — с трудом выдохнул человек, его тело корчилось от боли, — закате…

— А-а, твой секрет во времени суток! Ну, теперь ясненько, — сказал Лу. Затем он убил человека.

— Хм, — заметил Пётр, — а если ты не всё понял? Мы уже ошибались пару раз.

— Найдём ещё одного, — отмахнулся Лу, включая питание атомного атанора. — Их тут целая планета.

— Всего-то колония, — проворчал Пётр, надевая защитные очки. — И зачем я только дал себя в это втянуть?

— Планета, колония… — весело ответил Лу, игнорируя вопрос, — на наш век хватит. Давай, пока ночь молода, сбацаем первую стадию.

С начальным этапом как раз управились до рассвета; первичная материя была жидкой — и чёрной, а как стало светать, Лу поднял температуру, и материя в ловушке закалённого стекла обратилась белым паром. Пётр открыл люк светового фонаря: проходя через пар, солнечные лучи превращались в радугу.

Дальше этой стадии суфлёрами продвинуться ещё не удавалось.Башенка 2.02 Планета алхимиков (рассказ)

Лишь только солнце полностью поднялось над горизонтом, Лу выключил атанор, и последний — багровый, луч рассвета обратил остывающий пар в красный кристаллический осадок.

— Порошок проекции, — произнёс Пётр с обычно несвойственными ему нотками благоговения.

— О да, — согласился Лу, дрожа от нетерпения. — Раньше я его видел, похож. Сейчас опробуем!

И вдавил кнопку: крышка атанора съехала в сторону. В тот же миг в двери лаборатории забарабанили чьи-то мощные кулаки.

— Планетарная охрана! — заорал Пётр, вытягивая пистолет из кобуры. А Лу не стал больше медлить и, мазнув пальцем по стенкам колбы, слизал порошок. У того был вкус мяты и лакрицы.

Полиции надоело ломиться в двери, и они её просто аннигилировали. Небольшой отряд ворвался в лабораторию.

— Руки вверх и отойдите от атанора! — скомандовал старший офицер.

— Поздно, шеф, — осклабился Лу. — Я теперь не в вашей власти.

И он кивнул на колбу с порошком.

Офицер изобразил удивление:

— Да ну, умник? Скажешь, ты сам нашёл рецепт, постился и молился, приготовился душой и телом к употреблению Камня, как вот он? — офицер кивнул на тело хозяина.

— Причём тут… — успел сказать Лу, прежде чем язык перестал ему повиноваться, сердце стукнуло ещё раз и остановилось, и тело суфлёра почернело, потом побелело и рассыпалось красными кристаллами.

— Идиот, — сокрушённо качая головой, констатировал офицер. — Ну, ты, второй, давай сюда пушку. Думаешь, мы планету от вас, уродов, стережём? Мы вас охраняем, дурачьё.

Пётр покорно дал себя связать. Лучше уж в тюрьму, чем в новое агрегатное состояние.

Когда его уводили, он успел заметить краем глаза, как под лучами утреннего солнца зарастают раны на лице мёртвого хозяина и как тот снова начинает дышать.

2.01 На стене

«На од захуд план прав импер Конст Втор. Ег до — принцес Летис, бы прелест умнень девуш, восемн ле отро, и жени выстраив в очер, толь что оди глазк взглян на е прелест лич и одн ушк послу е умнень реч. Но вс жени бы дл Конст недост хор, в муж доче он иск чел, кот во вс бы б похо на нег само, пото чт он бы самод и сатр, и дур чел. Он объяв конку на сам правил мол чел и разосл вс мол люд (от восемн до трид тр ле) в ближай сист приглаш на эт конк. И собр велик множест претенд; кажд де в течен мес по местн врем им предлаг оч слож задан: на интел и образов, сил и выносл, а так на смекал и сообраз, так чт в кон конц, остал из почт девят миллиар толь тр чел. Тог пригл импер победит к се в трон зал, выстро пере тр и ска: «Во то, у котор но картошк, бу мо зят, а эт дв жулик — в тюрьм». И тог…»

Скрежет и скрип, издаваемые ржавым металлическим обломком при соприкосновении с камнем стены, наконец-то, разбудили Фрэнка. Протерев глаза, он, охая, сполз с тощей соломенной подстилки и встал на четвереньки. Потом поднялся, цепляясь за стену, и посмотрел на Ричарда. Тот с фанатичным упоением, даже прикусив кончик высунутого языка, выскребал что-то на стене, в том месте, куда сквозь решётку падал неровный свет из коридора.Башенка 2.01 На стене (рассказ)

— Что это ты делаешь? — подозрительно спросил Фрэнк охрипшим голосом и закашлялся. Пребывание в сырой темнице не пошло на пользу его здоровью.

Не оборачиваясь и не прекращая своего занятия, Ричард ответил:

— Закладываю основы освободительного движения. Оно будет называться «Лексиа-кл», я думаю. На этой стене я излагаю нашу историю для наших последователей.

— Спятил? — спросил шокированный Фрэнк, но всё-таки уточнил:

— И почему «Полуб»?

— Царапать тяжело, приходится сокращать, но вроде всё понятно, — честно признался Ричард и мрачно пообещал:

— Финал истории будет ужасен.

Фрэнк обвёл взглядом камеру, пытаясь представить, какой финал может быть ужаснее, а Ричард, между тем, уже выцарапывал подпись: «Грег и Арнол зде бы».

2.00 После

Сбылись все мои самые дикие мечты: я лечу мимо звёзд, лёгкий, как пушинка, нет, конечно, ещё легче. Такой лёгкий, что мой вес, кажется, ушёл в минус.

Я свободно пролетаю мимо чёрных дыр, вступивших в половозрелый период, когда они поглощают всё, во что влюбляются, а влюбляются во всё, что видят.

Я легко проскальзываю сквозь вещество белых карликов, давящих своей педантичностью, безумным чистоплюйством, несносным снобизмом.Башенка 2.00 После (рассказ)

Я выдерживаю вспышки страсти пульсара, порождённые его горячей южной кровью «истинного мачо», а на самом деле — альфонса, охотящегося на неуверенных, но состоятельных.

Что до обычных звёзд, ярких и уже тускнеющих, обременённых выводком планет или растративших свой свет впустую, не дав никому жизни, то я видел их очень много. Шесть миллиардов звёзд, тридцать миллиардов звёзд, несчитанные миллиарды звёзд оставили свои мгновенные отпечатки на радужках моих глаз.

Странные дни, в которых я смог растаять, подарили мне всю Вселенную, а я пока не нашёл ни её пределов, ни кого-нибудь, кому я мог бы рассказать, что не нашёл её пределов.

Я всегда был готов к тому, что буду единственным, осознавшим правду и отыскавшим выход из тела в последний миг до смерти.

Но не был готов к тому, что есть единственная жизнь и, в самом деле, нет границ, а Я — это все. А все — это контрабанда, которую Я протащил во Вселенную, Я — дух, запутавшийся в зеркальном лабиринте собственных воплощений.

И сейчас, когда я — это только Я, и сбылись самые дикие мои мечты, я ищу границы Вселенной, чтобы разбиться о них, распасться на множеством маленьких, одиноких, вечно ищущих близости я. И по пути, мимоходом и по привычке, всё ещё наделяю встречные небесные тела человеческими лицами.

«Бессейн»

«Бессейн» опубликовался сам собою (я забыла, что поставила его в очередь), а я хотела про него сначала немного поболтать. Ну ничего, поболтаю теперь.

С каждой историей свои отношения; некоторых мы терпим, некоторые терпят нас; есть удачные, есть неудачные, есть непонятные — непонятно, что это и откуда взялось; за какие-то стыдно ещё в процессе сочинения, за другие — лет через пять-десять; и, наконец, бывает те, которые мы искренне любим. Я люблю «Бессейн». Он трогает нежные струны в моей душе: детские воспоминания (в первую очередь, о «Кошмаре на улице Вязов», хе-хе), любимые игры. Он точно попадает в архетип городской легенды (который бодро завалили последние люди, пытающиеся пафосного его препарировать; чудовищное разочарование). И в нём светится самая важная черта меня, как автора: от меня никто не уходит счастливым. Если в конце никто не бредёт потеряно по берегу, вдыхая горечь и чёрную соль, то это не моя история.

И всё же, за редким исключением, мои истории заканчиваются лучше, чем могли бы.

Рассказ "Бессейн"

Они вместе бредут к следующему домику, Ирма идёт медленно, Алекс поддерживает её под руку, стараясь не смотреть на тёмные пятна на её животе. Рука тёплая и слабая, дрожащая. Алекс думает: странно, что я по-прежнему не боюсь. Ирма испугана до чёртиков, а я — нет. Наверное, это шок. До меня ещё не дошло. Или инстинкт самосохранения не даёт истерике взять вверх.

Следующий сарайчик из реек. За его дверью полумрак, где-то капает вода, впереди виднеется слабый просвет — дверной проём.

Они несмело подходят туда и заглядывают внутрь: это место похоже на подвал в многоэтажке, много толстых труб, с некоторых капает, от других воняет. Воздух тёплый и влажный, на полу и стенах, насколько удаётся их разглядеть, сырые пятна. Впереди мерцает дешёвая и тусклая лампочка на чёрном проводе. Под ней стоит высокий обеденный стол, и сложно представить что-то более неуместное здесь. Стол роскошен: полированный, на гнутых резных ножках, с толстой столешницей, плавно закругляющейся на углах. На столе — большая клетка для животных, в ней, скорчившись, обнявшись, прижавшись друг к другу, сидят Нинок и Пёс. Она рыдает — тушь и помада давно размазались, превратившись в клоунский грим. Филипп бледен и испуган, но старается держаться. На него это даже непохоже: он обычно не производит впечатление стойкого человека, скорее избалованного золотого мальчика. Оба они вздрагивают каждый раз, как слышат рык.

Волк здесь, в среднем домике. Он пожирает что-то на полу, урча, хрустя, чавкая, исходя слюной. Может быть, он жрёт останки Юстаса.

Волк поднимает голову, смотрит на людей в клетке, потом разворачивается. Расставив лапы и подняв морду, оскалив клыки, волк смотрит на вошедших, замерших на пороге. Смотрит… целую вечность. Его хвост приподнят, вытянут струною, у слюны розовый оттенок. Ирма и Алекс не шевелятся, волк — тоже.

Но вот наконец зверь принимает решение. Он поднимается, откидывает капюшон. Раскосые миндалевидные глаза блестят, брови хмурятся, на высоком белом лбу — маленький круглый шрам, волчья челюсть болтается на шее, на буром шнуре. Волк делает шаг, протягивает руку к Ирме, его пальцы горячи, горячи, горячи, горячи… Алекс трясёт головой: нельзя переживать чужие ощущения. И вообще, волк не двигался, лишь вот теперь он кивает и уходит, прядя ушами, растворяется во тьме. Дверь клетки щёлкает и со скрипом открывается…

22. Сначала

Старый ветер качал ветви деревьев и пел им о чём-то. Для деревьев песня звучала, как ласковое мурлыканье, под которое легко засыпается, хотя на самом деле она была вовсе не колыбельной, а балладой о доблестных героях и великих битвах.

Ветер был по-своему романтичен, иначе бы он не пел баллад, сложенной на языке, теперь не менее мёртвом, чем те, кто когда-то говорили на нём. Ветер помнил их также хорошо, как и все события и всех живые существа, что встречались на его веку: ветер умел запоминать, но не умел забывать. Он знал о человеческом даре: их память об ушедшем постепенно затухала, и вместе с ней угасала и грусть. А ветер всё давно случившееся воспринимал так же ярко, как и настоящее. Да и вообще: никто не знал, было ли у ветра чувство времени, умел ли он различать прошлое и настоящее, не говоря уже о будущем. Всё было для него одновременны и потому незабываемым.Башенка 22. Сначала (рассказ)

Ветер убаюкал деревья и сам лёг спать, удобно устроившись на их кронах. Но засыпая, он услышал голос, который слышал только однажды, когда родился на свет. Голос сказал: «Завтра я попробую ещё раз». Ветер не ответил; он думал: а может быть, он уже спит и голос ему снится? «Да, именно завтра. Завтра ты всем расскажешь, что настало утро первого дня. Возможно, вторая попытка будет удачнее». Ветер вспомнил первую и чем она закончилась: безжизненными пустынями, пыльной завесой в небесах, горящей землёй. «Запомни и расскажи всем: утро первого дня — завтра. Новые люди не должны догадаться, что всё уже было однажды».

Слушая голос, ветер заснул. Ему снилось, что завтра всё и вправду начнётся сначала. Что он вращает лопасти машины, что исторгает пламя и невидимый свет. Его друзья-деревья давно мертвы, их плоть стала пищей, их души растворились в пустоте.

Ветер никогда раньше не видел кошмаров, он только слышал о них. Во сне он думал, что будет, если он расскажет людям правду? Пойдут ли они другим путём? Не лучше ли остановить их сразу, пусть даже голос хочет другого? Ветер больше не верил в людей, надежда боролась в нём со страхом.

И медленно страх побеждал.

21. Последнее небо

Последнее небо оказалось чёрным, как улыбка моего проводника. Я встретил его у дверей обветшалого дворца с бледно-розовыми стенами, напротив парка им. Утренней звезды, в городе, где утро наступало по два, а то и по три раза за день. Проводник кутался в рванный плащ из небесно-голубой ткани, а на голове у него была фуражка с эмблемой Пятого звёздного. Он только кивнул мне и развернулся, и я брёл за ним через утренний туман, пока тот не превратился в звёздную туманность.

Проводник скучающе указал мне на врата в три моих роста и с узорами из точек и чёрточек; из врат дул ледяной ветер.

— Это здесь?

Вопрос был риторическим, но проводник кивнул и отступил в тень.

Безглазое существо с повадками сонного хомяка почтительно придержало передо мной золочённую створку, и я проник внутрь Первошара богов. Я начинал вспоминать всё больше: я уже был здесь и совсем недавно. До меня донёсся голос нежный и горький, как последняя улыбка любимого человека.21. Последнее небо (рассказ)

— …это как фотография: жанровая сценка, или пейзаж, или что-то концептуальное с подтекстом. Только словами. Да! Помните, что репортажи в этой части вечности не котируются… Создаёте, запоминаете, рассказываете, приносите сюда.

В центре последней сферы Дайсона Фрейя читала лекцию существами, явно бывшим в родстве с безглазым швейцаром. Она почувствовала, что пришёл я, прервалась и обернулась ко мне:

— Ты здесь!

Я вытянул руку и раскрыл ладонь. С неё сорвался радужный лоскуток, мелькнул бледно-розовый дворец, и арка на пустошах, через которую шли и шли шестиногие коровы, и скала альбатросов посреди огненно-синего моря, и ещё многое из того, что я собрал в последнем путешествии. Лоскут поднялся вверх и прилип к створкам Божественного моллюска, к скорлупе Космического яйца, к Золотому мячу — к стенам того, что мы называем домом.

Подойдя, Фрейя поцеловала меня, повторяя древний божественный ритуал, и нахмурилась:

— О чём ты снова думаешь?

Я не стал отпираться, раз уж она прочла мои мысли:

— О космосе. О новом пейзаже.

— Тебе необязательно уходить, я почти закончила обучение наших маленьких друзей. Они вот-вот станут разумными полубогами.

Я не ответил, лишь покачал головой с улыбкой. Я не мог позволить кому-то другому чинить Сферу бытия.

Фрейя вздохнула:

— Когда же ты вернёшься?

— Однажды. Как обычно.

Я обвёл рукой видимую часть Последнего неба:

— Кто-то же должен приходить и уходить, пока ты ждёшь.

Фрейя пожала плечам, но её голос дрогнул:

— Я всегда жду.

И всё уплыло, сон кончился, но последнее небо — безглазый, но тысячеокий космос, осталось. Оно всегда там, когда бы я ни открыл глаза, когда бы ни поднял голову, когда бы… Всего лишь пустота.

Я в пустоте и снова смертен, я забываю всё. Но однажды меня ждёт конец всех времён.

Меня всегда ждёт Фрейя.

20. Стихия

10. Дождь из камней начался чуть позже полудня. Мы укрылись в подвале, как только услышали первые удары по крыше. Это было давно знакомы, привычно с детства. Каменные дожди приходили в свой сезон, но в этом году зачастили. Кто-то шептался, что это плохой знак, другие говорили, что просто меняется климат.

9. Мы живём странно, не как другие. Но мы всё ещё здесь, на этой земле. И я даже люблю нашу каменную реку, шорох её волн, перекатывающихся в старом, вытертом металлическом русле, изготовленном ещё первыми поселенцами триста лет назад, когда наш народ стал осваивать эти земли.

8. Составив десять кружек с водой на столе в ровный круг, старшая дочь позвала нас. Я прочёл молитву деревьям, воде и небу, и каждый из нас взял кружку. Выпив залпом воду, я поморщился: её металлический привкус неприятно саднил горло. Пора рыть другой колодец.

7. Река включилась в круговорот воды так, будто была не искусственным сооружением, а настоящей живой рекой. Этот удивительный факт часто приводят в туристических буклетах, как свидетельство гения инженеров-художников прошлого.Башенка 20. Стихия (рассказ)

6. Место для нового колодца придётся покупать у муниципалитета, а они в последнее время цены поднимают каждый месяц. Металл от русла каменной реки проникает в землю, чистых участков почти не осталось.

5. Жаль, в буклетах ничего не говорится о том, что по легенде город обманул инженеров на десять золотых монет. Выгоняя инженеров взашей, горожане улюлюкали, смеялись и бросались камнями.

4. Брат, наблюдавший за погодой через небольшое, надёжно защищённое окошко под потолком, сообщил, что дождь, кажется, стал стихать.

3. Инженеры исчезли, а вскоре каменная река «ожила», и ничего мы с ней поделать не можем уже триста лет.

2. Мы поднялись из подвала. От дома осталась одна стена, мёртвое поле проросло камнями и ржавчиной.

1. Каменный дождь, металлическая вода… Всего десять золотых монет.

0. Вот цена за нашу скорую смерть.

19. Солнце

Он нажимает кнопку за кнопкой и в чреве огромной машины рождается ненавистный всему свободному миру звук. Для него этот звук не значит ничего, он действует как робот, хотя это вовсе не так. Он проверяет показатели и отправляется спать в каюту, где нет ничего кроме жёсткой койки без одеяла и картины в пластмассовой раме без стекла.

Весь свободный мир, напротив, просыпается. Растерявшие имена и лица люди поднимаются с постелей и отправляются — кто куда, согласно давно заведённым автоматическим привычкам. Они двигаются как роботы, и частично это так: им помогают контролёры мышц и суставов.Башенка 19. Солнце (рассказ)

Он спит не больше трёх часов, потом открывает глаза и просто лежит, рассматривая картину: человека, одной ногой стоящего на небольшой приступке, второй — отталкивающегося от земли, а руками тянущегося к огромному солнцу. Это картина благоденствия, обрушившегося на свободный мир. Это картина о герое, осознавшем предназначение, убившем чудовище; картина свершившегося настоящего.

Проходит ещё три часа, и машина замолкает, а люди свободного мира возвращаются в свою виртуальность, так и не открыв глаз и не совершив ничего за отмеренный машиной для них срок реальности.

Он выходит из каюты и обходит информационный центр, построенный на искусственном острове, оплетающий нитями мир, — забытое вместе с именами древнее божество. Он проверяет показатели, чистит и смазывает, ремонтирует и заменяет, — чтобы чудовище продолжало жить. Потом он опять возвращается в каюту до времени, когда нужно будет жать кнопку за кнопкой; он снова смотрит на картину.

Нельзя сказать, что он понимает, что видит, что он помнит слова «солнце» и «человек». Он вообще давно ничего не видит и не слышит, и уж тем более не помнит, что он враг свободного мира, герой, заключивший с чудовищем пакт. Он раз за разом возвращает людей в реальность, которой они не хотят видеть.

Он единственный, кто когда-то вспомнил своё имя и в самом деле дотянулся до солнца. И теперь это всё, что видят его глаза: огромная, сжигающая свободный мир огненная звезда.

18. Душа мира

Долгий путь завершён: те же четыре, намозоливших глаза, символа высечены на каменной плите, наконец-то все вместе, значит здесь он и заканчивается, мой долгий путь. Последняя рабочая консоль.

Она… функционирует. Оживают символы, и я обмякаю, сползаю на землю рядом, прислоняюсь к гудящей пластине. Силы закончились, но и путь тоже. Осталось отдать команду.

Но перед этим меня потянуло вдруг на воспоминания, на красивые слова. Хочется даже произнести их вслух, хоть слушать тут некому.

И я привычно обращаю глаза к небу, как делал всю жизнь, как меня научили в далёком детстве; направляю слова туда, в твою облачную обитель. Я знаю, я верю, что ты по-прежнему там, хоть и прервалось сообщение между тобой и миром… не могу вспомнить даже, как давно, хотя когда-то заучил эту часть истории наизусть. Я помню лишь, что мы тебя предали, и вот теперь живём в хаосе, который сами породили.

Иные не верят, что ты ещё жива. Не верили мне, когда я говорил, что найду рабочую консоль. А я всегда был в тебе уверен. Дождь ли, снег ли, радиоактивный град, ядерное вёдро — какая разница, ты всегда оставалась неподвижной статуей в облаках.Башенка 18. Душа мира (рассказ)

Я всегда мог на тебя рассчитывать. Ты не отвечала на мои молитвы, но мне хватало мысли о том, что ты их слышишь, там, высоко. На троне, сплетённом из сбрендевшего оптоволокна, между двумя колоннами, двумя театральными масками, приняв верную позу, заперев руки в магическом жесте, прикрыв глаза, ты пребываешь. Облака технических цветов, небо оттенка ванильного мороженного — на их фоне веер гудящих проводов, скользящих вниз к земле, кажется ещё ярче. Лицо твоё… прекрасно. Совершенно. Недостижимость такого идеала способна вдохновлять, но это уже твоя бонусная функция. Если нужно вдохновение, технические облака прольются вдохновением, если требуется Судный день — они прольются радиацией. Жизнь и смерть принципиально неотличимы друг от друга до самого последнего момента. А для тебя эта разница ещё менее значима — всего лишь строчка в команде и цифры в сводке результатов. Твои глаза — устройства ввода-вывода, твои мысли — набор команд, и в этом смысле ты тоже совершенна — непогрешима в равновесии своём.

Я верил, что как-то мы связаны. Что ты направляешь мои шаги. Твой знак на моём теле — шрамы и провода. В моей голове мёртвый имплант. В моей груди — застрял осколок твоего сердца. Мы связаны. Поэтому я здесь. Ты по-прежнему нам нужна. Они когда-то отключили тебя, пытались уничтожить, но не смогли. И я верну тебя, моя незримая, недвижимая, безупречная дива.

Вскоре четвёрка символов от моего прикосновения прогнётся огненной радугой, твои глаза примут команду, и ты пробудишься.

Мир несправедлив, но ты справедлива. Юг или Север — только координаты, дождь или огонь — несколько символов кода, в зоне поражения я или в безопасности — не имеет значения. Даже если и ты чувствуешь связь, забудь обо мне, не обращай внимания на моё исчезновение. Я во многом ошибался, но ты — совершенство, знаю точно, ведь такой тебя придумали. Ты создана непоколебимой, без кривизны, искажений и сомнений. Ты одинаково примешь и красное, и чёрное, и жар, и стужу, и пустоту, и шум миллиардов голосов.

Ты никогда не останавливала меня, чтобы я ни делал, какие бы ошибки не совершал. И от того я любил тебя всё сильнее, Машинная душа мира. Не оставляй нас, исправь наш код, спаси от самих себя. Я ещё надеюсь, что увижу новый совершенный порядок, принесённый тобой, но если ж нет, если ты решишь мою участь иначе, то… я буду верить в тебя до конца.

Прощай.

Курящий робот и др.

Рано или поздно каждый автор хоть немного фантастических вещей изображает курящего робота.
Или робота, играющего в футбол. Или на барабане.
Этап, которого никому не избежать.
Рассказ "Так тому и быть" (ПроСвет)
В общем, и я не избежала.

«Жук замолчал. Снова пожевав сигарету, он уложил её в углу рта так, чтобы не мешала.
Художник моргнул: вот он, робот, как есть. И сигарета у него настоящая, может быть, нашёл её как раз на свалке. Она лежала в каком-нибудь контейнере с тех времён, когда табак ещё чего-то стоил. Робот курит, но как-то наоборот, не как люди. Курит так же, как перерабатывает мусор: печка в его голове включена, алым расцветает пятно вокруг рта. Сигарета сгорает с другого конца, пепел сыплется внутрь робота и становится частью всего остального, мусора, который люди копили поколениями, а роботы теперь пожирают, перерабатывают в своих утробах.»
Так тому и быть.

P.S. А справа — зеркало Снежной королевы.

17. Эхо

Я вижу, что она рада мне. Я не сомневался в ней, просто счастлив увидеть это своими глазами: она рада мне. Каждый из двенадцати дней после моего возвращения, я купаюсь в её радость.Башенка 17. Эхо (рассказ)

Сегодня выходной, мы едем загород, на озеро. Тёплый яркий солнечный день, середина лета, середина жизни, середина счастья. И она будто заново показывает мне это место, проводит по тропинке вокруг озера. Над широкой тропой почти смыкаются деревья, здесь сумрачно и прохладно; проходя сквозь узор листьев, нити солнечных лучей дрожат в воздухе. Мы снимаем обувь и идём босиком; прикосновение холодной глинистой тропы к ступням почти волнующе, это земля ласкает нас. Родная земля.

Мы выходим к спуску и останавливаемся наверху, в десяти шагах от воды. Поросший высокой травой берег сразу ныряет в озеро, между ним и кромкой воды нет даже крошечной полоски песка или глины. Запах воды дурманит также, как аромат цветочного луга в жаркий полдень.
Мы садимся на траву и смотрим, как пляшут солнечные лучи под поверхностью воды; она прижимается ко мне и шепчет, скрывая слёзы:

— Видишь, ничего не изменилось, всё, как до того.

Я ложусь навзничь в траву и, сощурившись, смотрю в небо. Оно действительно такое же высокое, и солнце такое же яркое, и от воды идёт та же свежая прохлада, как было до того. И вот тут, именно сейчас я понимаю по-настоящему, что вернулся, и мне от этого не легче, нет, но проще; я закрываю глаза. Глубоко вдыхаю и чувствую, что трава пахнет горечью. Чужая память, память всех тех, кто не выжил, шевелится во мне.

Они вернулись тоже — вместе со мной. Вернулись.

16. Войнушка

— Та-та-та-та-такой-ся-ся-сякой-не-хо-ро-ший!

Это пулемёт. Всё оружие противника разговаривает и всегда в таком вот духе: будто не война, а «войнушка», «казаки-разбойники».

Пули действительно свистят — художественно, на мотив детской песенки, всё никак не могу вспомнить, какой, и это сводит с ума; огнестрельное бормочет при каждом выстреле, разговаривает само с собой, как человек, занятый любимым делом. Танки и вездеходы «бумкают», автомобили «рявкают», самолёты почему-то «тявкают», а снаряды воют, как похотливый волк на развратную Красную Подвязку в старых голливудских мультфильмах.Башенка 16. Войнушка (рассказ)

— Та-та-та-такой-сякой-вот-я-те-бя-щас! — заливается пулемёт; мы оказались слишком близко к нему и отлично слышим радость в его «голосе». Лежим в укрытии и не можем даже на секунду высунуть нос — ни переместиться, ни открыть ответный огонь. Мой сосед уткнулся лицом в землю, прижимает каску к голове, одновременно пытается прикрыть руками уши.

Мы все здесь сдохнем. Рано или поздно щёлкает что-то в голове, и ты уже мальчишка с пластмассовым пистолетиком, стреляешь «пульками» по ближайшей луже. Ничего не страшно, это ведь игра, в худшем случае всегда остаётся девчачий трусливый выход: «Я в домике», — и руки крест-накрест. Эти звуки отключают реальность в твоей голове, и вот ты уже сам подставляешься под пули; официально принято говорить: очень серьёзная психологическая нагрузка. Официально принято ещё и искать способы её снижения, но пока всей защиты — каски да бируши.

У нас всё ещё численное преимущество, но противник уже победил, так думают все, даже если вслух не говорят. «Кто-то наверху» — этот вечный «кто-то наверху» — просчитался в который раз. Кажется, не было случая, чтобы он всё верно распланировал, но до сих пор он «наверху», а мы тут… играем в «казаков-разбойников».

— Та-та-та-такой-ся-сякой-кой-по-пал-я-в-те-бя-падай-ты-у-бит!