#5. Друзья снова вместе

Они опять собрались вместе, пообщаться, обсудить новости. В мире происходило столько странного, что к их недоумению сами они давно перестали быть самым странным, что в мире происходило.

— А помните, — сказал Гроль, — Гренделя? Мы с Зааткрее шептали ему на ушко сказки, пока он не сошёл с ума и не захотел поймать нас и убить. Но мы только смеялись в ночи, и он с тех пор потерял покой.

— Золотые были времена, — согласился Зааткрее. — Мы дождались, когда за Гренделем придёт герой, и потом выпили горячей крови в честь победы героя. И ещё двести лет кровь чудовища пела в наших жилах.

— Да, нет больше настоящих героев, — поддакнул Рук. —  Да и чудовища почти перевелись.

— Мы не перевелись, — заметил самый старый и мрачный из них, Хавран. — Мы шепчем в ночи. Мы выслеживаем. Мы готовимся и ждём.

— И празднуем! — весело добавил Апато, влетая к ним через окно в потолке. Он как всегда опоздал и как всегда имел тому оправдание.
Башенка "#5. Друзья снова вместе" (рассказ)

Витражи кружились по комнате, лунный свет, пойманный старой магией, в беспамятстве бился о каменные стены, и чёрные крылатые тени шептались о былых своих подвигах. О наведённом безумии, о тайных планах, о крови и страхах. Они знали во всём этом толк. Пока, наконец, Ванкер не произнёс:

— Я выслеживаю последнее чудовище этого мира.

И все насторожились, нахохлились и стали слушать. Он продолжал шептать, коверкая слова и заикаясь:

— Я следил за ним три года и слышал все его мысли. В них пылает огонь адских печей. Он безумнее всех, чью кровь я пил, а ведь я не пропустил ни одной революции! Но он ещё не знает о том, что он последнее чудовище. Мы должны помочь ему. А потом мы устроим великий пир, как встарь, и обретём новые тела, и снова будем бродить по земле, как было, когда люди рисовали нас на стенах пещер. Мы — великое племя психопомпов, Грачей Его космического величества Хаоса!

Остальные зашумели, заскрипели, защёлкали в предвкушении.

— Где же он? Ты покажешь его нам? — спрашивали они.

— Смотрите, — Ванкер протянул крыло и прочертил на стене стремительную линию, и вмиг упала тень и открылось старое чёрное зеркало. И как только они взглянули туда, то уже не смогли отвести взгляда. И жалобно крича, один за одним они прыгнули внутрь стекла, все, даже предатель Ванкер, а потом раздался хрустальный звон, и чёрное зеркало стало белым, а в башне не осталось ни одной истинной тени.

…Он проснулся. Он не помнил, как оказался здесь, в этом заброшенном убогом доме, на вонючем чердаке, под прохудившейся крышей. Он уже давно бродил по дорогам, пытаясь найти себя, но находил только неприятности. Но этой ночью ему приснился сон, которого он не помнил. И всё же наутро он понял, что в том забытом сне и заключался ответ.

Время вернуться домой. Теперь он знает, кто он такой, чего он хочет и почему в его голове под клёкот грачиной стаи пылают жаркие адские печи.

#4. Критерий

Познакомились весной, когда сирень зацвела. Видели только друг друга, не могли насмотреться, кажется, просто плыли по воздуху, не чувствуя земли под ногами. Со стороны это всё казалось банальным, как в сопливой мелодраме, зачитанном любовном романе с манерными персонажами и надуманными сюжетными поворотами. Для них же, конечно, всё было по-особому, по-новому, как никогда раньше.

Встречались всё лето, ездили на море, гуляли ночами. Каждый день был солнечным. Осенью стали жить вместе.

Следующей весной поженились. Мир был светлым и счастливым местом, радости в нём было больше, чем горя.

Прошло несколько лет, горя не стало больше, радость сменилась обыденностью. Чувство присыпал серый песок времени, опять же, ничего нового. Увы, и им тоже стала закрадываться мысль, что ничего нового, ничего особого, всё это уже было.

Устали друг от друга, устали, а когда-то не могли насмотреться. Расстались, подали на развод.

Башенка "#4. Критерий" (рассказ)

Заявление простое, никаких материальных претензий, общих детей нет, судья дал месяц на размышление. Через месяц оба сказали «да», и формальности были соблюдены.

Когда выходили из здания суда, пережили последнее общее чувство, каждый вспомнил ушедшую любовь. И до того стало обидно, что она не выдержала и сказала:

— Это ты виноват! Ты всегда был таким… приземлённым, таким скучным. Ты из тех, кто никогда не мечтал летать. Тебе это хотя бы снилось, ну хоть разок, а?

Он посмотрел на неё как-то странно, как на ребёнка, спросившего, откуда берутся дети, и ответил недоумённо:

— Нет…

— Ну вот видишь! — она махнула рукой и, уходя, бросила на ветер слова:

— Что можно сказать о человеке, который никогда не хотел летать?

Задумчиво он смотрел, как она садилась в машину и уезжала, а потом, пройдя квартал, завернул в двор-колодец, заглянул в высокое небо и, оторвавшись от земли, полетел.

#3. Ю

— Ю-джин, — растягивая первый звук, превращая «ю» в долгое «у», произнесла бабушка. У неё получалось что-то вроде: «Ю-цзы».

— Тише, — расстроено и растеряно, ответил Юджин.

— Та-ам, — настаивала бабушка. — Для те-ебя. На-а память.

Её взгляд скользнул над головой внука, к старым антресолям, которые давно уже страшно было открывать.

 

Старик Ю заставил меня отыскать в антикварных барахолках видеопроектор и притащить сюда, а потом посмотреть запись. Женщина, гибкая, быстрая, полная жизни танцевала, повторяя одни и те же движения, не больше десятка па, пока фильм не оборвался на очередном взмахе её руки. Старая исцарапанная плёнка, изображение с нечёткими краями.

— Красиво, Старик, — искренне сказал я. — Но это ведь язык, который никто уже не понимает.

Сказал и задумался над своей последней фразой: почему я подумал об языке? Но мне понравилось: танец — шифровка, язык, и его уже никто не понимает.

— Поделись! — этот металлический голос резал слух, я не успел к нему привыкнуть. Голос медицинского саркофага, где было заключено тело Старика Ю.

— Поделиться? — переспросил я. — Как, Старик? Я же не могу выйти с проектором на площадь…

Вообще, наверное, могу… Старик тут же доказал, что и в таком состоянии соображает лучше меня:

— Оцифруй! — «саркофаг» умел говорить только восклицаниями. — Покажи! Поделись! Нужно!

«Нужно». Кому это нужно теперь, Старик? Кому? Кто понимает это? Но оцифровать и поделиться я могу, почему нет.

Надо посмотреть ещё раз. Язык, который теперь никто не понимает. Хм…

 

Башенка "#3. Ю" (рассказ)Все мы хотим одного и того же, но ни с кем из нас этого не случается.

…Крутись, волчок.

Я тоже — юла. Я метель; я смерч и вьюнок, я колесо и петля, я бесконечный круг. Я луна.

Я приливы и отливы, приливы… отливы… я море. Растворись внутри меня.

Смотри, я танцую для тебя, я хочу сказать: я — юла. Ты понимаешь, что это значит?

Ты понимаешь мой язык? Мои слова? Я — бесконечность, ты тоже бесконечность.

Мои отражения танцуют вместе со мной, но они запаздывают, потому что я — Юла. Я — Ось. Я вращаю мир, делая шаг вперёд, потом назад, потом вперёд, потом назад.

Вот, что я хочу сказать. Не теряй надежды, не теряй моей любви. Не забывай.

Мы все хотим одного и того же, и с кем-то это всё-таки случается.

 

Язык, который… О чём это я?

#2. Открытое окно

Ночной воздух пахнет водой и холодом. Ветер шевелит лёгкие занавески на французском окне. Все говорят, что делать такое окно на третьем этаже неразумно, даже опасно: и упасть можно, и залезть через него в дом легко. «Мне так нравится», — спокойно возражает хозяйка дома, не тратя время на объяснения.
Как объяснить, что однажды — она абсолютно в этом уверена — она подойдёт ранним утром к открытому окну посмотреть, как светлеет небо и из-за домов на той стороне реки медленно и меланхолично поднимается диск солнца, а потом опустит глаза и увидит: внизу, под её окном стоит странный человек в маске и плаще. И, кажется, что он попал сюда, преодолев время-пространство, и явился, например, из Венеции эпохи Возрождения. Поймав её взгляд, человек улыбнётся и поклонится, сняв шляпу, а затем, увидев ответную улыбку, ловко заберётся по стене дома, да-да, по стене дома, потому что, по чести сказать, это действительно не так сложно при должных ловкости и сноровке — стена, как нарочно, вся в уступах, арках и карнизах.
Как объяснить, что, войдя в дом через окно третьего этажа, человек в маске поцелует хозяйку дома:
Башенка "#2. Открытое окно" (рассказ)— Прекрасная незнакомка, не хотите ли совершить прогулку этим великолепным утром? Я знаю, где в нашем городе прячется настоящее чудо. Если захотите, я покажу его вам.
— Чудо? — осторожно спросит она.
— И стоить оно нам будет всего лишь десять минут рассвета, — снова улыбнётся он, — десять минут за настоящее чудо…
Как объяснить свой наивный сон об открытом окне, чуде и десяти минутах рассвета, что приснился десять… пятнадцать… двадцать лет назад, и с тех пор не хочет её отпустить?
Как объяснить, что с тех пор она всё ждёт, ждёт и ждёт у открытого окна, пока ветер шевелит лёгкие занавески?

Третья часть. Полёты

#1. Радуга

Конечно, это был бар.

В моих снах это всегда бар. Самая лучшая и самая избитая метафора. На лучшую мой мозг оказался неспособен.

С другой стороны, что ещё мне подошло бы? Приём у психотерапевта? Исповедальня?

Сеанс белой мантики?

Только выпивка и жалобы незнакомому человеку.

Или не совсем человеку.

Пусть с обстоятельствами мозг прохалявил, зато над антуражем поработал. Этот бар отличался от тех, что мне снились раньше. Те всегда были тёмные, с массивной деревянной мебелью и обшарпанной стойкой. И бармена разглядеть удавалось с трудом: детина с нечётко прорисованной физией, грязными лапами и в засаленном фартуке.

Этой ночью у бармена по тёмной коже змеилась живая серебристая вязь. Буквы и значки, штрихи и точки, он был как книга, написанная потоком судьбы. Наверняка каждая часть узора что-то-то да означала.

И лицо у него было вполне различимое, не совсем человеческое, но зато каждую деталь я смог разглядеть. Украдкой, конечно.

Одежду его я для себя назвал плащом без рукавов. Но может быть, это был и халат. Просто я не видел блестящих, будто металлических халатов. А плащи такие видел… где-то, когда-то видел, и что-то там было ещё важное…

В самом баре всё тоже серебрилось, переливалось, мерцало и блестело. А толстая стеклянная стойка просто висела в воздухе, но я не боялся опираться на неё локтями. Она не сдвигалась ни на миллиметр.

С барменом мы были одни, я изливал ему душу, и сон будто бы начался с середины, с полуслова.

— …дальше больше, — говорил я, крутя высокий, но пузатый стакан с малиновой жидкостью, она, конечно же, тоже искрилась. — Умерла моя собака. Мне её подарили на седьмой день рождения, и значит, большую часть моей жизни она была со мной. Такое накатывается, когда исчезает кто-то, кто так долго был с тобой… С этого всё началось, вся эта космическая чернота.

— А раньше, — спросил бармен, хотя губы его не шевелились, только руки мерно двигались, протирая пузатые стаканы.

Я прочёл на его правой ладони, на тыльной её стороне: «…серебро, ртуть и сталь…».

Башенка "#1. Радуга" (рассказ)— Раньше, — мои брови сами собой нахмурились, хотя помнил я всё прекрасно. Так чётко, как никогда. В реальности всё время что-то мешало помнить, а тут, в кристальном сиянии, память прояснялась. — Да как обычно всё, как у всех. Сначала же было детство — среднее детство, в меру счастливое, в меру беспокойное. Потом был пубертатный период, ну тоже как у всех, средний — проблемы, проблемы, проблемы, трагедии, которые через пять лет кажутся смешными. Потом были двадцать пять и самый первый кризис. Ну да, «четвертьжизнипрошлааааа!», а ты понимаешь, что вся твоя жизнь в корне не твоя, а всё было, всё сделано неправильно, да не в ту степь. В общем, тоже, как у всех. И это прошло, и вроде всё устоялось, и я нашёл ту линию, по которой стоит идти, тонкую леску между иллюзиями и суровой реальностью, и как заправский канатоходец, оттопал по ней следующие несколько лет. Я говорю «несколько», прямо сейчас я не могу точно вспомнить, сколько. Иногда мне кажется, что не менее десятка, а иногда это время сокращается до одного-двух годов.

Я остановился. На левом предплечье бармена сияло: «…нереальная радуга, чем тьма, в которой…». Я тряхнул головой, и всё «раньше» вылетело из неё. Ещё, ещё… что-то ещё…

читать дальше «Третья часть. Полёты»

2.10 Вернувшийся

Я был не из тех, кто пойдёт против течения. Я и был течением, я был рекой информации, я плыл вместе со всеми, когда моего слуха достиг чей-то плач. Я узнал этот сигнал тревоги, хотя никто не слышал его с тех пор, как мы покинули первую Землю.

Я обернулся, и течение покинуло меня. В бесконечном круговороте только мы двое оставались неподвижными — я и плачущий. Я захотел помочь. Преодолевая движение, преодолевая десятый вал, преодолевая световые шторма, я шёл за тем, чего не будет и не было, за эхом.

***

Мысль и движение едины и одновременны, разделить их невозможно. С этого тезиса всё началось.

Мы вертели его так и этак, пробовали на зуб, прикладывали к сердцу, пока, наконец, нам не удалось проникнуться им так сильно, что мы поверили в каждое его слово и во все связи и отношения между ними.

Стоило поверить — дальше пошло как по маслу. Мозг интерпретировал происходящее в теле с точностью синестезии, путая импульсы и их интерпретацию. Мы слышали писк лейкоцитов и заводской грохот конвейеров РНК-ДНК, чуяли мягкий вкус сердечного ритма и сварливое ворчание инсулина, пожирающего сахар. Мы разглядели блеск зоны Брока и звёздное мерцание щитовидной железы, матовость желудка, огненные всполохи аппендикса.

Каждая мышца была связана мыслью и освобождена ею. Всё стало единым и безграничным, и когда мы закончили, мы стали богами. Хотя уже не было никаких «мы», «я» или «они», было только «целое».

Всё изменилось: связь между левым мизинцем и левым рукавом Млечного пути сильнее, чем между соседями по площадке. Дальше и ближе, рядом и на другом конце света — какое это имело значение? Всё едино, всё бесконечно, всё бессмертно.

Тогда мы оттолкнулись и полетели, слушая жар Венеры, пустынные голоса пояса астероидов, вихревые песни газовых гигантов, писк Плутона, умоляющего не разбивать ему сердце, и прощальный вздох Харона, подмигивающего нам на удачу.

Мы отправились в путь так, как никто не мог предсказать. Мы унеслись прочь. И наши мысли были громче, чем звон вселенских струн.

Там, где сходились рукава Млечного пути, нас ждало самое большое приключение.

***

Башенка "2.10 Вернувшийся" (рассказ)Я обернулся и течение покинуло меня. Я захотел помочь.

Но остальным не было до этого дела. Они продолжали путь, раздвигая пустоту гудящим роем мыслей. И нить между мной и сообществом натянулась до предела.

Я должен был повернуть.

Что остановило меня?

Плач. Раздирающий сердце плач, хотя больше никакого сердца у меня не было.

Стон покинутого существа, сгорающего в багровой плазме огромного Солнца.

Что остановило меня?

***

Я парю над горячей пустотой, слушая свист испаряющейся атмосферы. Я одинок. Земля подо мною безвидна и пуста.

И рвущий все законы притяженья плач не смолкает.

Смерть неизбежна, но в последний миг — миг по космическим часам и по моим часам безымянного существа, потерявшего счёт времени; в тот миг, когда планета растает, вернувшись в огненное чрево, я буду с нею.

Последний из блудных сыновей.

2.09 Ама

В одной вселенной жила-была принцесса Ама. Папы-мамы в ней души не чаяли, тётки-дядьки сладостями закармливали, в общем — жизнь у неё была сказочно тоскливая.

Стукнуло её сто тысяч лет и один годик, в самый сок принцесса вошла, аж брызжет: глаза как две звезды, груди — как ледяные холмы. Но на лице — завсегда кислая мина. Как такую замуж-то выдашь?

Позвали папы-мамы именитого лекаря. Пришёл молодец: кровь с молоком, косая сажень в плечах, семь пядей во лбу, грудь колесом. Глянул на Аму и хмыкнул в усы пшеничные:

— Да что вы понимаете? — папам-мамам сказал. А принцессе подмигнул:

— Дело в том, девица, что не знаешь ты, чего хочешь, — и прошептал ей что-то на ушко. Ама лицом посветлела, с трона вскочила, кинула корону оземь:

— Отрекаюсь в пользу лекаря!

И дала дёру из дворца. Лекарь корону поднял, на трон уселся, с прищуром обвёл взглядом пап-мам:

— Ну что, вашества, глазки-то у вас забегали? Припоминаете, как давеча, в прошлом миллионлетии, папаню моего за бунт того? Вспомнили меня, Ильюшку? У, злыдни!..

Что дальше приключилось — кто знает. Но теперь на том месте чёрная дыра в семь солнечных масс.Башенка "2.09 Ама" (рассказ)

А Ама пересекла полгалактики и остановилась у системы малоприметной, в четыре суперземли и одного красного карлика. Жили там два молодца, неодинаковых с лица, кузнец да математик. Бухнулась им в ноги принцесса:

— Послал меня к вам Илюха. Сказал, дадите мне карты путеводные и средства, чтоб понять, чего душеньке моей хочется!

— Для Ильи мы на всё готовые! — вскричали молодцы и давай наперебой услуги свои предлагать.

— Я, — сказал кузнец, — сделаю тебе компас, что всегда указывает на желаемое.

— А я, — парировал математик, — рассчитаю натальную карту с погрешностью не более 0,0003%.

— А я скую коня атомного, знающего верный путь!

— Да что ты знаешь о верном пути! Я проложу курс для звёздного боевого крейсера!

— Сам ты ничего не знаешь! Дурак ты, батенька, и больше ничего!

— Сам дурак! — математик прыгнул на кузнеца и укусил за нос.

Пока молодцы катались по полу, Ама собрала компас, карту и ещё по мелочи, облачилась в белоснежные доспехи тут же валяющиеся, села на коня атомного, и только её и видели.

А чем у молодцов дело кончилась, мы не знаем. Но теперь на том месте двойная галактика.

Примчалась Ама к планете с сердцем. Стреножила коня у замка из метанового льда. Чуяло её собственной сердце, что судьба там ждёт.

Рубала Ама лёд атомарным мечом день и ночь, пока не наткнулась на замороженную тушку Прекрасного Принца. Дунула Ама горячо, и ожил принц.

Проморгался, разглядел спасительницу и воспылал к ней страстью:

— Теперь я на тебе женюсь, — сказал он, руки потирая, — заведём сто детишек, замок справим на окраине, нечего в центре-то галактики делать. Ты будешь мне щупальца трамбуконовых памаринов жарить, очень я их уважаю…

Ама скривилась и отмахнулась от принцевых планов:

— Да что ты знаешь!

И стала рубать лёд дальше. И в самом центре замка нашла спящую красавицу. Глянула на неё Ама и, наконец-то, всё поняла! Поцеловала красавицу в губы алые, потискала за перси белые, та и проснулась:

— Ах, — сказала, — давно же я тебя жду!

Там у них всё и сладилось. Стали они вместе жить-поживать да яйца высиживать (возможно). Тут и сказочке конец, а кто слушал — звезда R136а1.

2.08 Туман

Туман превратил утро в призрак, навёл ретушь на окружающий пейзаж, смягчил краски, размыл формы, сделал мир подобием старого фильма, а нас — его главными героями.

— В туман хорошо плакать.

— А в дождь?Башенка "2.08 Туман" (рассказ)

— Дождь лучше всего маскирует рыдания, может, даже истерику, а в туман хорошо именно плакать — о несбывшемся, об ушедшем, знаешь, ты плачешь, но не замечаешь этого, и слёзы просто тихо текут из глаз, а потом вдруг оказывается, что всё лицо у тебя мокрое. Но ты всегда можешь сказать, что в этом виноват туман.

Туман будит что-то ностальгическое, и мысли замыкаются сами на себя: начинаешь думать о том же, о чём думал вчера или десять лет назад. Возвращаешься к людям, о которых давно забыл, переживаешь старые размолвки и радости, пытаешься найти решения для давно исчерпавших себя проблем.

Мы стоим на самом краю небольшого обрыва, смотрим на то, как сползающий вниз туман, густеет, превращается в дым сгорающего утра. Утро прогорит полностью, краски снова оживут, предметы обретут твёрдость, а мы вернёмся в настоящее: к незнакомой экологии, к неясным перспективам, к грызне между соседями поневоле…

В туман хорошо плакать о неслучившемся или о несделанном выборе, но вскоре грусть скатится с нас, и мы отряхнёмся — отряхнём с себя память о покинутом крае, о том, к чему не вернуться. И наше прошлое сменится будущим, как туманное утро — первым днём на новой планете.

2.07 Цикл

Настоящая жизнь бывала только летом; но лето истекало быстро, ему даже приходилось вести счёт времени, как деньгам, записывая расходы по столбикам. И когда с наступлением очень короткой осени он принимался за сведение баланса, каждый раз находил время, потраченное впустую. Он злился от этого, и часто злость превращалась в туман в голове, и он обнаруживал себя швыряющим камни в давно разбитые мишени.

К концу осени, отпраздновав последний тёплый день, он загонял кошек домой, заводил вечный двигатель, опускал стальные ставни, обходил дом, проверяя броню. На этом заканчивалась его осень.Башенка "2.07 Цикл" (рассказ)

Наступала слишком долгая зимняя ночь. Он старался спать как можно больше, беря пример с кошек, за два-три поколения обрётших способность к зимней спячке. Сам он обрёл только контроль над снами и старался теперь видеть сны о весне, которой больше не было нигде в мире. Он был её последним вместилищем; маленький человечек с мерцающей искрой разума заключил в себе всю весну, спас её от полного уничтожения, — вот как он думал о себе.

Потом сны заканчивались. Через сталь проникал мёртвый свет снега. Всё живое пряталось по норам, и человек, прихвативший с собой несколько кошек, не был исключением. Он не мог сосчитать, сколько длился зимний «день», забывая от нарастающего ужаса правила счёта. В конце концов, ужас достигал пика, и там, за окном, нечто тоже достигало пика и взрывалось к чёртовой матери.

Тучи уходили с неба, потревоженные волной, и появлялось солнце, а потом мгновенно таял снег; спасшиеся существа вылезали из убежищ, чтобы в который раз увидеть мир после Суда.

Зима взрывалась снова и снова — и снова порождала лето. Так уже случилось однажды, когда его вид правил планетой. С тех пор всё повторялось, мелодия мира была записана на пластинку, заевшую из-за глубочайшей царапины. Из-за раны, зияющей в реальности.

Он открывал дом, выпускал радостно задирающих хвосты кошек и забывал о кошмарной бессоннице искусственного дня. Его настоящая жизнь была только летом, и он тоже начинал её снова и снова. И снова.

2.03 Башенка

Солнце коснулось горизонта, когда Линка сказала, что с неё уже хватит. Она больше не будет тупо трястись от страха перед безумцем, она позовёт на помощь. Должен же хоть кто-то, хоть когда-то пролетать мимо этой планеты. Остальные посмотрели на неё косо, но ничего не сказали, только Бармалей пробормотал что-то сквозь зубы.

Линка развернулась и отправилась к кораблю. Но не дошла: в голову ей полетел камень. Она упала и ушла под землю, как будто её и не было никогда.

— Кто следующий?! — рявкнул Влад, выходя из тени деревьев. Остальные сжались и стали ещё быстрее передавать камни, класть раствор, возводя башню.

Влад обошёл стройку, зорко высматривая недовольных, но таковых больше не нашлось. Даже когда земля в том месте, где упала Линка, начала пузыриться и подрагивать, никто не посмел даже глянуть в ту сторону.

Влад присел на валун у подножия башни. За валуном этим уже сама собой закрепилась кличка «Владов трон». Влад если и знал о ней, то не возражал; считал, видимо, что это дань уважения.

— Как вы мне надоели, — завёл он привычную песню, упирая лучевое ружьё прикладом в землю. — Лоботрясы, иждивенцы. Зачем я вас только из криогенки повытаскивал. Сдохли бы вместе с кораблём… возобновление ресурсов же опять…Рассказ "2.03 Башенка"

Он задумчиво перевёл взгляд на вспучившийся клочок земли, где перевалилось тело Линки. Послал мысленный приказ. Земля вздохнула, просела и зашевелилась, внутри пошла невидимая работа.

— Летели, летели, а зачем? — горько спросил Влад воздух. — И всегда мы, пехота, были для вас просто пушечным мясом. Разведка, агрессивная среда, ать-два, первыми на выход! А вы, колонисты… — теперь он истекал презрением.

Погрозил пальцем неведомым своим галлюцинациям и затих. Но уже через секунду подскочил, пальнул куда-то в сумрак и заорал:

— Вот дострою башеньку, да как взлечу с неё, да как полечу! Обернусь совой, совой, ух-ху!

И направив ружьё на ближайшего раба, блеснув сумасшедшими глазами, приказал:

— Давай, тащи материал. Небось, готов уже.

И впрямь цикл переработки уже завершился: на том месте, где упала Линка, теперь была ещё одна куча кирпичей для строительства башни.

Кто-то всхлипнул, кто-то отвёл глаза. Остальные продолжали строить башенку, что достанет до неба.

2.02 Планета алхимиков

— И… на… багровом… — с трудом выдохнул человек, его тело корчилось от боли, — закате…

— А-а, твой секрет во времени суток! Ну, теперь ясненько, — сказал Лу. Затем он убил человека.

— Хм, — заметил Пётр, — а если ты не всё понял? Мы уже ошибались пару раз.

— Найдём ещё одного, — отмахнулся Лу, включая питание атомного атанора. — Их тут целая планета.

— Всего-то колония, — проворчал Пётр, надевая защитные очки. — И зачем я только дал себя в это втянуть?

— Планета, колония… — весело ответил Лу, игнорируя вопрос, — на наш век хватит. Давай, пока ночь молода, сбацаем первую стадию.

С начальным этапом как раз управились до рассвета; первичная материя была жидкой — и чёрной, а как стало светать, Лу поднял температуру, и материя в ловушке закалённого стекла обратилась белым паром. Пётр открыл люк светового фонаря: проходя через пар, солнечные лучи превращались в радугу.

Дальше этой стадии суфлёрами продвинуться ещё не удавалось.Башенка 2.02 Планета алхимиков (рассказ)

Лишь только солнце полностью поднялось над горизонтом, Лу выключил атанор, и последний — багровый, луч рассвета обратил остывающий пар в красный кристаллический осадок.

— Порошок проекции, — произнёс Пётр с обычно несвойственными ему нотками благоговения.

— О да, — согласился Лу, дрожа от нетерпения. — Раньше я его видел, похож. Сейчас опробуем!

И вдавил кнопку: крышка атанора съехала в сторону. В тот же миг в двери лаборатории забарабанили чьи-то мощные кулаки.

— Планетарная охрана! — заорал Пётр, вытягивая пистолет из кобуры. А Лу не стал больше медлить и, мазнув пальцем по стенкам колбы, слизал порошок. У того был вкус мяты и лакрицы.

Полиции надоело ломиться в двери, и они её просто аннигилировали. Небольшой отряд ворвался в лабораторию.

— Руки вверх и отойдите от атанора! — скомандовал старший офицер.

— Поздно, шеф, — осклабился Лу. — Я теперь не в вашей власти.

И он кивнул на колбу с порошком.

Офицер изобразил удивление:

— Да ну, умник? Скажешь, ты сам нашёл рецепт, постился и молился, приготовился душой и телом к употреблению Камня, как вот он? — офицер кивнул на тело хозяина.

— Причём тут… — успел сказать Лу, прежде чем язык перестал ему повиноваться, сердце стукнуло ещё раз и остановилось, и тело суфлёра почернело, потом побелело и рассыпалось красными кристаллами.

— Идиот, — сокрушённо качая головой, констатировал офицер. — Ну, ты, второй, давай сюда пушку. Думаешь, мы планету от вас, уродов, стережём? Мы вас охраняем, дурачьё.

Пётр покорно дал себя связать. Лучше уж в тюрьму, чем в новое агрегатное состояние.

Когда его уводили, он успел заметить краем глаза, как под лучами утреннего солнца зарастают раны на лице мёртвого хозяина и как тот снова начинает дышать.

2.01 На стене

«На од захуд план прав импер Конст Втор. Ег до — принцес Летис, бы прелест умнень девуш, восемн ле отро, и жени выстраив в очер, толь что оди глазк взглян на е прелест лич и одн ушк послу е умнень реч. Но вс жени бы дл Конст недост хор, в муж доче он иск чел, кот во вс бы б похо на нег само, пото чт он бы самод и сатр, и дур чел. Он объяв конку на сам правил мол чел и разосл вс мол люд (от восемн до трид тр ле) в ближай сист приглаш на эт конк. И собр велик множест претенд; кажд де в течен мес по местн врем им предлаг оч слож задан: на интел и образов, сил и выносл, а так на смекал и сообраз, так чт в кон конц, остал из почт девят миллиар толь тр чел. Тог пригл импер победит к се в трон зал, выстро пере тр и ска: «Во то, у котор но картошк, бу мо зят, а эт дв жулик — в тюрьм». И тог…»

Скрежет и скрип, издаваемые ржавым металлическим обломком при соприкосновении с камнем стены, наконец-то, разбудили Фрэнка. Протерев глаза, он, охая, сполз с тощей соломенной подстилки и встал на четвереньки. Потом поднялся, цепляясь за стену, и посмотрел на Ричарда. Тот с фанатичным упоением, даже прикусив кончик высунутого языка, выскребал что-то на стене, в том месте, куда сквозь решётку падал неровный свет из коридора.Башенка 2.01 На стене (рассказ)

— Что это ты делаешь? — подозрительно спросил Фрэнк охрипшим голосом и закашлялся. Пребывание в сырой темнице не пошло на пользу его здоровью.

Не оборачиваясь и не прекращая своего занятия, Ричард ответил:

— Закладываю основы освободительного движения. Оно будет называться «Лексиа-кл», я думаю. На этой стене я излагаю нашу историю для наших последователей.

— Спятил? — спросил шокированный Фрэнк, но всё-таки уточнил:

— И почему «Полуб»?

— Царапать тяжело, приходится сокращать, но вроде всё понятно, — честно признался Ричард и мрачно пообещал:

— Финал истории будет ужасен.

Фрэнк обвёл взглядом камеру, пытаясь представить, какой финал может быть ужаснее, а Ричард, между тем, уже выцарапывал подпись: «Грег и Арнол зде бы».

22. Сначала

Старый ветер качал ветви деревьев и пел им о чём-то. Для деревьев песня звучала, как ласковое мурлыканье, под которое легко засыпается, хотя на самом деле она была вовсе не колыбельной, а балладой о доблестных героях и великих битвах.

Ветер был по-своему романтичен, иначе бы он не пел баллад, сложенной на языке, теперь не менее мёртвом, чем те, кто когда-то говорили на нём. Ветер помнил их также хорошо, как и все события и всех живые существа, что встречались на его веку: ветер умел запоминать, но не умел забывать. Он знал о человеческом даре: их память об ушедшем постепенно затухала, и вместе с ней угасала и грусть. А ветер всё давно случившееся воспринимал так же ярко, как и настоящее. Да и вообще: никто не знал, было ли у ветра чувство времени, умел ли он различать прошлое и настоящее, не говоря уже о будущем. Всё было для него одновременны и потому незабываемым.Башенка 22. Сначала (рассказ)

Ветер убаюкал деревья и сам лёг спать, удобно устроившись на их кронах. Но засыпая, он услышал голос, который слышал только однажды, когда родился на свет. Голос сказал: «Завтра я попробую ещё раз». Ветер не ответил; он думал: а может быть, он уже спит и голос ему снится? «Да, именно завтра. Завтра ты всем расскажешь, что настало утро первого дня. Возможно, вторая попытка будет удачнее». Ветер вспомнил первую и чем она закончилась: безжизненными пустынями, пыльной завесой в небесах, горящей землёй. «Запомни и расскажи всем: утро первого дня — завтра. Новые люди не должны догадаться, что всё уже было однажды».

Слушая голос, ветер заснул. Ему снилось, что завтра всё и вправду начнётся сначала. Что он вращает лопасти машины, что исторгает пламя и невидимый свет. Его друзья-деревья давно мертвы, их плоть стала пищей, их души растворились в пустоте.

Ветер никогда раньше не видел кошмаров, он только слышал о них. Во сне он думал, что будет, если он расскажет людям правду? Пойдут ли они другим путём? Не лучше ли остановить их сразу, пусть даже голос хочет другого? Ветер больше не верил в людей, надежда боролась в нём со страхом.

И медленно страх побеждал.

21. Последнее небо

Последнее небо оказалось чёрным, как улыбка моего проводника. Я встретил его у дверей обветшалого дворца с бледно-розовыми стенами, напротив парка им. Утренней звезды, в городе, где утро наступало по два, а то и по три раза за день. Проводник кутался в рванный плащ из небесно-голубой ткани, а на голове у него была фуражка с эмблемой Пятого звёздного. Он только кивнул мне и развернулся, и я брёл за ним через утренний туман, пока тот не превратился в звёздную туманность.

Проводник скучающе указал мне на врата в три моих роста и с узорами из точек и чёрточек; из врат дул ледяной ветер.

— Это здесь?

Вопрос был риторическим, но проводник кивнул и отступил в тень.

Безглазое существо с повадками сонного хомяка почтительно придержало передо мной золочённую створку, и я проник внутрь Первошара богов. Я начинал вспоминать всё больше: я уже был здесь и совсем недавно. До меня донёсся голос нежный и горький, как последняя улыбка любимого человека.21. Последнее небо (рассказ)

— …это как фотография: жанровая сценка, или пейзаж, или что-то концептуальное с подтекстом. Только словами. Да! Помните, что репортажи в этой части вечности не котируются… Создаёте, запоминаете, рассказываете, приносите сюда.

В центре последней сферы Дайсона Фрейя читала лекцию существами, явно бывшим в родстве с безглазым швейцаром. Она почувствовала, что пришёл я, прервалась и обернулась ко мне:

— Ты здесь!

Я вытянул руку и раскрыл ладонь. С неё сорвался радужный лоскуток, мелькнул бледно-розовый дворец, и арка на пустошах, через которую шли и шли шестиногие коровы, и скала альбатросов посреди огненно-синего моря, и ещё многое из того, что я собрал в последнем путешествии. Лоскут поднялся вверх и прилип к створкам Божественного моллюска, к скорлупе Космического яйца, к Золотому мячу — к стенам того, что мы называем домом.

Подойдя, Фрейя поцеловала меня, повторяя древний божественный ритуал, и нахмурилась:

— О чём ты снова думаешь?

Я не стал отпираться, раз уж она прочла мои мысли:

— О космосе. О новом пейзаже.

— Тебе необязательно уходить, я почти закончила обучение наших маленьких друзей. Они вот-вот станут разумными полубогами.

Я не ответил, лишь покачал головой с улыбкой. Я не мог позволить кому-то другому чинить Сферу бытия.

Фрейя вздохнула:

— Когда же ты вернёшься?

— Однажды. Как обычно.

Я обвёл рукой видимую часть Последнего неба:

— Кто-то же должен приходить и уходить, пока ты ждёшь.

Фрейя пожала плечам, но её голос дрогнул:

— Я всегда жду.

И всё уплыло, сон кончился, но последнее небо — безглазый, но тысячеокий космос, осталось. Оно всегда там, когда бы я ни открыл глаза, когда бы ни поднял голову, когда бы… Всего лишь пустота.

Я в пустоте и снова смертен, я забываю всё. Но однажды меня ждёт конец всех времён.

Меня всегда ждёт Фрейя.

20. Стихия

10. Дождь из камней начался чуть позже полудня. Мы укрылись в подвале, как только услышали первые удары по крыше. Это было давно знакомы, привычно с детства. Каменные дожди приходили в свой сезон, но в этом году зачастили. Кто-то шептался, что это плохой знак, другие говорили, что просто меняется климат.

9. Мы живём странно, не как другие. Но мы всё ещё здесь, на этой земле. И я даже люблю нашу каменную реку, шорох её волн, перекатывающихся в старом, вытертом металлическом русле, изготовленном ещё первыми поселенцами триста лет назад, когда наш народ стал осваивать эти земли.

8. Составив десять кружек с водой на столе в ровный круг, старшая дочь позвала нас. Я прочёл молитву деревьям, воде и небу, и каждый из нас взял кружку. Выпив залпом воду, я поморщился: её металлический привкус неприятно саднил горло. Пора рыть другой колодец.

7. Река включилась в круговорот воды так, будто была не искусственным сооружением, а настоящей живой рекой. Этот удивительный факт часто приводят в туристических буклетах, как свидетельство гения инженеров-художников прошлого.Башенка 20. Стихия (рассказ)

6. Место для нового колодца придётся покупать у муниципалитета, а они в последнее время цены поднимают каждый месяц. Металл от русла каменной реки проникает в землю, чистых участков почти не осталось.

5. Жаль, в буклетах ничего не говорится о том, что по легенде город обманул инженеров на десять золотых монет. Выгоняя инженеров взашей, горожане улюлюкали, смеялись и бросались камнями.

4. Брат, наблюдавший за погодой через небольшое, надёжно защищённое окошко под потолком, сообщил, что дождь, кажется, стал стихать.

3. Инженеры исчезли, а вскоре каменная река «ожила», и ничего мы с ней поделать не можем уже триста лет.

2. Мы поднялись из подвала. От дома осталась одна стена, мёртвое поле проросло камнями и ржавчиной.

1. Каменный дождь, металлическая вода… Всего десять золотых монет.

0. Вот цена за нашу скорую смерть.