- Дура! Дурра! – кричала Воронишка. Она сидела на четвёртой ветке слева, укутавшись в листву так, что принять её можно было разве что за глубокую тень, но никак не за птицу. Чёрные глаза её блестели злорадством, в этом можно было не сомневаться, даже не видя их.
Зайка, прозванная так за уши, шевелящиеся в минуты душевного волнения их хозяйки, и большие передние зубы, запрокинула голову, прикидывая, а стоит ли лезть за дурной Воронишкой – достаточно ли велико будет моральное удовлетворение от наказания птицы или, на худой конец, достаточно ли та вкусна.
Вздохнув, она решила, что преподать урок наглому созданию в любом случае нелишне. Подойдя к дереву, Зайка немного брезгливо потрогала кору, а затем поползла вверх, цепляясь ногтями за щели и выступы ствола. При этом она угрожающе бормотала: «99 лет – отличный возраст… сила, ловкость, ум – всё в самом…». Не сумев подобрать подходящего слова, она закончила фразу угрозой: «Я до тебя доберусь», и замолчала, выравнивая дыхание. Впрочем, она могла бы рассказать, что это - самое чудесное время: детство с его зависимостью и слабостью кончилось, оставив ощущение лёгкости и игрушечности жизни, а «взрослость» ещё только приближалась, о чём свидетельствовали нарождавшаяся сила и жажда самостоятельности. Безвременье, неопределённость, подвешенность в воздухе – и всё же это время нравится и тем, кто на дух не выносит неизвестность.
Начало молодости.
Всё впереди.
99 лет – отличный возраст.
Но не говорить же это всё Воронишке, глупой птице, сидящей на дереве и обзывающей её «дуррой».
Зайка, конечно же, могла выбрать более простой способ, чтобы отомстить врагине: запустить в неё чем-нибудь из «подножных» орудий, переломить ветку, заставить бедный птичий разум поглупеть ещё больше и перепутать небо с землёй… но ползти по коре, выискивая удобные щели, ощущая себя наследницей легендарных лесных кланов – это было… было здорово.
Воронишка наблюдала за Зайкой, нарочито медленно поднимающейся к её ветке, совершенно спокойно, а в последний момент быстро расправила крылья – и почти взлетела; однако Зайка мерцнула, мгновенно переместившись на тридцать сантиметров, которых ей не хватало, чтобы дотянуться до птицы, и схватила ту за лапки. Воронишка каркнула и повисла в кулаке Зайки.
- Это неспоррртивно! – обижено каркнула Воронишка.
- Зато справедливо, - отрезала Зайка, отпустив ствол дерева, медленно планируя вниз и занося над птицей вторую руку с увеличивающимися на глазах тёмными когтями.
Всё это уже много лет не имело смысла, но так и не потеряло значения для Лидии. Каждую неделю она выбирала тот день, обычно это были среда или пятница, когда совершала облёт старой фермы, всех пастбищ, полей и полуразвалившихся построек. Несколько сотен гектаров земли, на небольшой скорости – не так уж много времени, но очень много печали. Получая каждую неделю свою порцию грусти, наблюдая за исчезающими с лица земли свидетелями её детства и юности, Лидия, как ни странно, забывала о том, сколько прошло лет с тех времён, и даже о том, что и она смертна. Более того, мысль о неизбежности момента, когда она сама присоединится к уходящим временам и станет их частью на полных правах своего человека, вызывала странную, скорее приятную, смесь меланхолии и ожидания перемен. Тысяча лет – не шутка, но и не так много, две трети жизни миновало – но осталось тоже немало. Каждый сам решал, как потратить это время; решением Лидии было тихая жизнь, сожаление об ушедшем, роль старожилки этих мест, живой памяти для людей, чей век намного короче её собственного.
Эти давно не разрабатываемые земли не интересовали никого, кроме неё, даже птиц, которым нечем было здесь поживиться. Лидия замерла в воздухе над заросшим, сырым лугом, через пару десятков лет грозившим превратиться в болото. Сотни лет назад здесь был лиственный лес – редкий, безопасный и для человеческих детей, с полупрозрачным воздухом – жёлтым летом и синим зимой. Здесь прятались стаи птиц по время облав, и выкурить отсюда пернатых разбойников не было никаких сил.
Верховодила птицами ворона, которая могла бы прожить не меньше самой Лидии, а может, и прожила и прячется сейчас где-то в дупле или ветвях, подальше от человеческого жилья. Старые вороны, ставшие главными среди птиц, заводилы, вожди птичьих стай никогда не показываются людям – и не людям тоже - без особой на то причины. Они могут веками прятаться в соседней чаще, управляя оттуда своими подданными, направляя наравне с ветром движения их стай. Такая ворона, набрав силу, может отдавать приказы, находясь за сотни тысяч вёрст, на другой стороне земного шара.
Если атаманша стаи жива, то где она прячется теперь, когда от леса не осталось ни пеньков, ни корней, ни даже ям? В чахлых кустах, в норе, прорытой мелким зверьком? Скорей всего, старой птицы не было здесь.
Лидия прекратила полёт и ступила на луг; по этой земле – впрочем, даже земля спустя тысячу лет была уже не та – она не ходила многие годы. Не было ни чувства узнавания, ни дежа вю, ничего, что принято называть интуицией – но Лидия будто нырнула в прошлое.
На чудом уцелевшем, высохшем сломанном дереве сидела птица. Почти полностью седая, с блёклыми глазами; птица, на чей груди было лысое пятно – узкий выпуклый шрам. Взгляд старой вороны скользил мимо Лидии, но та не сомневалась, что птица смотрит именно на неё.
-Жива, - пробормотала Лидия, поднимаясь в воздух.
Птица перестала притворяться и уставилась прямо на женщину. Сморщенное птичье горло дёрнулось, а потом раздался шипящий звук, переросший в визгливое карканье, в котором с трудом можно было разобрать:
-Прррокляты! Пррроклятый род! Меррртвецы!
Лидия, не слушая, летела к дому.
Медленный воздух оседал на предметах каплями влаги, от этого памятники и колёсообразные кресты казались плачущими. Ржавые петли склепа долго не хотели поворачиваться, только усилия трёх могильщиков и сторожа заставили их переменить намерение. Тёмнота склепа была неожиданно и совершенно неправильно сухой, без запахов – даже запаха земли. Закрыть двери оказалось не в пример легче. Сморщенное, лысое создание, по жалким остаткам перьев на голове которого можно было с трудом, но признать в нём птицу, переминаясь с лапки на лапку, но не рискуя опуститься на влажный камень, наблюдало с крыши склепа за уходящей процессией. Люди были благодарны старухе, которую только похоронили, и вспоминали её добрым словом но в то же время – были безусловно рады, что больше не надо думать, кем она была – добром или злом, бояться или любить её. Старая Ли, чей возраст перевалил за полторы тысячи лет ещё до рождения прадедов местных жителей, была тем сложным явлением, которые всегда вызывают раздражение у простых людей – тех, кто не любит или не имеет права задумываться долго над жизнью, кто потонул в мелочах, закрутился в водовороте, принял свою роль, как должное. Им всегда не хватает времени рассуждать, оглядываться, оценивать; спасение им – стереотипы, палочка-выручалочка в быстром-быстром мире. Перед тем, как скользнуть в темноту склепа через тёмный лаз, ведущий сквозь крышу прямо к каменным гробам, Воронишка закричала – её карканье заставило людей вздрогнуть, а кого-то даже обернуться – хотя все знали, что нельзя смотреть на то, как воронья душа покидает тело ведьмы. И те, кто не совладал с собой и оглянулся на склеп, увидели… что-то; что-то туманное и сумрачное, что-то принявшее странный образ – беззвучно кричащей девочки с большими, честное слово, слишком большими передними зубами, держащей на коленях чёрную птицу с распоротой грудью. Кровь заливает платье девочки, а птица хрипит, и в этом хрипе с трудом можно разобрать: «Пррроклята!»
Отчего-то я думаю, что не многие из тех, оглянувшихся, прожили свою жизнь радостно.
апрель 2005