«Чёрное зеркало»: фантастика без фантастики

Продлению на пятый сезон посвящается

 

«…во втором десятилетии двадцать первого века поп-культура погрузилась в унылое состояние, известное в наше время под именем «Эпоха серости».»

«Культурология: учебник» (под ред. X303-v.2.45.4b). — Луна: изд-во «Море дождей», 21**

 

Black Mirror title

И основной приметой той печальной эпохи был карго-культ.

В культуре феномен карго-культа выглядел как попытки создать что-то, похожее на успешные образцы. Сиквелы-триквелы-вбоквелы (так называемый «квелизм»); бесконечно расходящиеся круги произведений на одну и ту же тему (напр., «янг-адалт постапы» (термин того времени), следующие путём «Голодных игр») — чем дальше от упавшего камня, тем жиже и площе становились круги; пересъёмки всего и вся, игры на ностальгии — насилование любимых детских фильмов, игр, сериалов, серий игрушек (что сейчас представляется совершенной дичью); и так далее.

Всё это — не более чем попытка привлечь приносящих дары, благих духов удачи и богатства, выполняя действия, сути которых деятель на самом деле не понимает. Подобно меланезийцам, марширующим с палками и строящим самолёты из веток и листьев, горе-творцы ритуально жали на кнопки «record», печатали руками в компьютер и выполняли другие действия, суть которых и истинная цель от них ускользали.

Отступление. Во многом виной тому забвение экономической роли любого производителя, в том числе и производителя культурного продукта. В экономике производитель нужен для обеспечения системы качественной продукцией. Возможность при этом получить прибыль — это морковка, висящая перед носом экономического субъекта. Но как только он начинает думать о том, как половчее получить морковку, а не о том, как произвести благо лучше, качественнее и более востребованное и затем получить морковку, то есть как только он пропускает целый ход в этой вечной игре, так сразу экономика его наказывает. И бесконечные последователи карго-культа несли убытки, и, в конце концов, этому явлению пришёл конец. Точнее, как и многие другие потерявшие своё влияние мемокомплексы, карго-культ не исчез до конца, но влачит теперь жалкое существование на самом дне, побираясь отбросами инфополя человечества. Конец отступления.

Квелизм и круги-на-воде были самим яркими представителями этого явления, но бывало, что карго-культу удавалось отлично замаскироваться. Иногда он овладевал умами далеко не бездарных представителей человечества и, используя их ресурсы, заставлял создавать нечто примечательное, по всё равно служащее делу карго-культа.

Любопытным примером работы такого механизма был сериал «Black Mirror» / «Чёрное зеркало». Опытный исследователь сразу заметит первый признак карго-культа: несоответствие заявленного жанра содержанию. Согласно архивным данными системы IMDB, жанр «Чёрного зеркала» был определён как «Drama, Sci-Fi, Thriller», и если драма там действительно присутствовала, как и триллер, хотя последний — реже, то с научной фантастикой (далее — НФ) всё было не так однозначно.

Давайте попробуем поиграть в лабораторную работу и попытаемся выяснить, почему именно этот самолёт, местами даже очень красивый, весьма правдоподобно повторяющий настоящие самолёты, тем не менее не мог никуда полететь.

 

Black Mirror 03.06

Для начала «Чёрное зеркало» занималось тем, что традиционно считается функцией фантастики. «Как изменимся мы, если…» Чаще всего ответ получается таким: «Никак». Технологии в целом сделали нас добрее (то есть более сытыми). Научили лучше работать с информацией. Облегчили жизнь. Позволили увидеть сердце Плутона. Но вещи, которые были с нами всегда, с нами же и остались. Крайне редко можно встретить исследование о том, как изменимся мы; если не считать вещей вроде «Ложной слепоты» или «Розы и червя» (примеры из той же эпохи, плюс-минус; а если обращаться к самым истокам, то начать можно было бы, допустим, с «Машины времени»); оба романа в плане рассуждений о судьбе человечества как вида в общем-то об одном и том же: потере пассионарности по внутренним («Ложная слепота») или внешним причинам («Роза и червь»). Всё же наиболее часта ситуация, когда произведение как бы исследует перемены в людях, но на самом деле — нет (например: литературный оригинал «Видоизменённого углерода» в этом плане — роман-импотент, если он и хорош, то в другом). Поэтому обычно НФ всё же исследует, как изменится наша жизнь, а не мы сами.

читать дальше ««Чёрное зеркало»: фантастика без фантастики»

Последняя горсть листьев

Эмми Итяранта «Дневник чайного мастера» (Москва: Текст, 2017)
Эмми Итяранта. Дневник чайного мастера
От не столь частого гостя в наших краях — финской литературы, ждёшь, наверное, другого: разлапистые ели укрыты белым покрывалом, похрустывает морозный воздух, ломается наст под широким копытом, лось задевает рогами ветку, и сыпется, падает белой пылью снег на бурую шерсть.

Но вместо этого здесь тянется бесконечное влажное лето постапокалиптического завтра, полное гула оводов, и сухие ветки мёртвых деревьев отстукивают на ветру печальный ритм, и шнуры высохших русел пересекают плоскость тундры, и только северное сияние по-прежнему полощется в небесах.

Не ожидаешь увидеть гибких восточных драконов, пляшущих на празднике начала лунного года, и палаток с дурманящим лотосом, и чайной церемонии, якоря неизменности в мире, сменившем свой лик, и рассуждений о воде.

Весь этот мир — это печаль о воде, песнь о воде и отражение воды. Её неуловимости, её спокойствия и её неизбежности.

Не с чем и не за чем бороться, потому что финал заранее известен: всё преходяще.

Финал действительно заранее известен: с первых страниц он угадывается, как нечто совершенно неизбежное. Нет предчувствий и намёков, всё сразу расставлено по местам: вот антагонист — человек «мира извне», выражающий всё то, что противно природе меланхоличной, наивной и иногда заторможенной героини. Вот близкие, которые, конечно же, должны исчезнуть, потому что такой сюжет всегда требует, чтобы в конце герой оставался один. И вот окружающие люди — как все люди, способные на слишком человеческие поступки.

Можно просчитать всё по ходам, предвидеть иногда до мелочей, но почему-то не хочется бросать этот очевидный сюжет. Так почему?

Для истории о беспомощности перед сильным, наглым и неведающим сочувствия — не настолько страшно. Есть вещи много страшнее, как «В ожидании варваров» Кутзее, где так же в недвижимый мир отдалённого поселения приходят военные. В таких историях хороший финал — это финал, в котором хоть кто-то выживает.

Для истории о «мире, который может случится», возможно, не хватает яркости и выпуклости, как например в трилогии Этвуд о будущем Безводного потопа. По оговоркам рассказчика в «Дневнике чайного мастера» можно угадать общую канву этого нового мира, но по большому счёту антураж ограничен тем, что знает героиня. А знает она мало: ко всему прочему это будущее, лишённое информационной связности.

«Дневник чайного мастера» даже сложно назвать стилизацией; неомир пользуется ошмётками архемира — всем, что соберёт на свалке и настоящей, материальной, и метафорической. Культуры, которую так старается сохранить отец героини, а потом и она сама, давно нет. Это заплатки на треснувшем сосуде. И вода сочится из него по капле, исчезая навсегда. Яркие отблески короткой жизни, кусочки бесхитростных воспоминаний, что Нориа собирает и помещает на страницах своего дневника, стоят больше, чем все древние традиции.

Что написать о повести, читая которую, думаешь: это просто хорошая книга. Сравнить её с морем других, корявых, дырявых и ненужных никому, и сказать, что она лучше? Но по правде говоря, «Дневник чайного мастера» просто выглядит именно так, как книга и должна выглядеть.

Книга, после которой долго тянется послевкусие. Возможно, дочитав, я думаю о её сюжете дольше, чем о других, потому что сразу принимаю решение написать о ней. И я могу позволить себе неспеша считать пузырьки на дне котелка, размышляя, каков вкус воды из горного источника.

А может это действительно так: остаётся тянущая нёбо горечь зелёного чая, и влажный жаркий воздух оседает каплями на лице, и медленно колышется москитная сетка на окне, и блестит синий круг.

Ради чего на самом деле стоит читать «Дневник чайного мастера» (кроме того, что это и вправду просто хорошая книга)? Ради двух последних страниц.

Чего не отнять у лучших историй о «мире, который может случится» и о жестокости, против которой невозможно бороться, так это непреходящего пессимизма. Это истории, в которых любовь никого не спасает. Истории, финал которых неизбежен.

И вот тут и случается единственная вещь, в которой «Дневник чайного мастера» переигрывает их по очкам. Повесть, где абсолютно каждый герой отдаёт себе отчёт в том, что однажды всё это закончится, что падёт власть военных, и смерть, как вода, заберёт своё, и вся наша боль станет лишь строчкой в исторической хронике; эту повесть стоит читать ради двух страниц. Именно там есть то, чего не ожидаешь.

Последняя вера в людей.

Зимы становятся холоднее.

Как и смерть, жизнь забирает своё.

Сахар и песок

Кэтрин М. Валенте «Сказки сироты» («Сказки сироты: В ночном саду». — Москва: Издательство АСТ, 2017; «Сказки сироты: Города монет и пряностей». — Москва: Издательство АСТ, 2016)
Валенте. В ночном саду
В современном магическом фентези дилогия Кэтрин Валенте светится, как Джек О’Латерн на перекрёстке в ночи: возможно, вам указывают путь в места, где вы никогда раньше не были. Пусть что-то покажется знакомым, а что-то — очень знакомым, в итоге вы окажетесь в пространстве столь же туманном и свежем, как и сон прохладным майским утром.

В огромном саду девочка рассказывает истории, а мальчик слушает их, затаив дыхание. И где-то когда-то все эти истории должны сойтись к одному вопросу и одному ответу.

Узорчатым восточным ковром предстаёт перед читателем пролог, сразу же и неизбежно напоминая о «Тысячи и одной ночи» и обещая тысячу и одну историю. Но уже очень скоро золотые и пурпурные нити, выбившиеся из полотна, уводят слушателя прочь от банального — и очередного — факсимиле восточных сказок; уводят тропами тенистыми и извилистыми, как дорожки султанского сада.

Тропы тянутся, пересекая единое пространство всех сказок мира, достигая стран холодных, как сердце тирана, и тёплых, как парное молоко, и горячих, как запечённые каштаны. Перемещаясь сразу во всех направлениях, напоминая о том и об этом, об историях, услышанных в детстве, понятых в отрочестве и пересказанных в те года, когда деревья перестали быть большими, а лето сжалось в трепещущий комок нескольких тёплых недель.

И всё же среди путаницы дорог мерцает пунктирная жемчужная строчка, стежки, проложенные той, кто задумал всё это.

Так что вы начинаете с самого начала и проходите там, где мир родился: где из чёрного брюха кобылы проросли звёзды; там, где, как всегда, творцу приходится приносить жертву, а его созданиям — мучиться поисками смысла своего существования. Вы узнаёте о гусях и жар-птицах, о падающих звёздных мальчиках и девочках, животных и понятиях, о вечном сюжете, где добро побеждает, только наполняясь скорбью.

О волшебных странствиях мореходов, кипящих морях и стерегущих золото грифонах, об одноглазых, одноногих, пёсеголовых и бессердечных людях, о поисках истинной веры и о тех, кто крадёт смерть.

И всё это время вы потихоньку наполняетесь недоумением. Где-то среди запутанных следов пролегают ответы. Один или два из них вам уже известны: всё это не просто так и в конечном счёте история закончится в дворцовом саду, обнимающим весь мир, в золотой клетке, где девочка рассказывает, а мальчик слушает. Но вот вы уже потерялись в аромате пряностей, наглотались сладкого дыма курящихся благовоний и сонно разглядываете полоску тёмного неба на горизонте, лениво размышляя: чем же ещё угостит нас автор?

А потом самумом на вас обрушивается «Штормовая книга». читать дальше «Сахар и песок»

Перекрёсток заячьих троп

Грэм Джойс «Там, где кончается волшебство» (СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2016)
Там, где кончается волшебство
Там, где от взгляда искоса листья падуба обращаются в зелёный лик, и поросший мхом камень — в тролля, а коряга — в лешего, там Грэм Джойс пролагал пути для своих историй.

Звучит вычурно, но всё так и есть; и история Осоки Каллен — именно такая. Повествование с демаркационной линии, с границы между Англией и Эльфляндией.

Хотя никаких эльфов тут нет. Есть то, что никогда нас не оставляло, сколько бы мы не строили из себя образованных, взрослых, верящих только в науку людей. Всё равно нас влекут вперёд и дальше зелёные болотные огоньки. И у каждого на этой тропе свой собственный проводник.

Грэма Джойса у нас переводят и издают в разнобой. И вот после «Как бы волшебной сказки», предпоследней его книги, вышла написанная на десять лет раньше «Там, где кончается волшебство», более земная и человеческая и, может быть, самая добрая из всех. История о сосуществовании, желаниях и воплощении, о том, как остаться с людьми, а не покинуть их навсегда. Книга, порождающая ощущения, уносящая по волнам холмов в давнюю тьму, которую не нужно бояться.

Сами события романа как будто легко укладываются в пару фраз: героине, воспитаннице Мамочки Каллен — акушерки, травницы и немного ведьмы, приходится несладко, когда сама Мамочка оказывается в больнице. Неприятности выскакивают одна за другой, но ничего сверхъестественного: работа, учёба, долги за аренду и проблемы в отношениях — всё те же вещи, с которыми всем нам приходится сталкиваться. Да что там, даже аннотация к роману отлично справляется с описанием происходящего.

Правда, о сюжете это не говорит ничего.

Вот история Осоки: в ней есть искусственные спутники и абортивные сборы, животные-помощники и аппарат УЗИ, и ещё пирог с порошком из ногтей и волос старой ведьмы, и древнее противостояние между сильными и слабыми, между теми, кто думает, что им можно всё, и теми, кто всё равно находит способ ответить.

читать дальше «Перекрёсток заячьих троп»

Нужно только услышать

Грэм Джойс «Как бы волшебная сказка» (СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2015)
Как бы волшебная сказка
По слухам, когда человек пересекает границу между реальностью и волшебством, он забывает о своей прошлой жизни. Он принимает правила другого мира и однажды сам превращается в кого-то иного. Поэтому так трудно оттуда вернуться: чтобы стать человеком вновь, Тем Лину нужна Дженет.

Но что если память остаётся? Или если нет никакой Дженет с её бескорыстной и жертвенной любовью, а есть только люди, что пытаются убедить вернувшегося с той стороны: всё это только в твоей голове и ты не тот, кем себе кажешься?

Тара Мартин ушла и вернулась. В том странном мире, среди чудного волшебства, прекрасных мужчин и женщин с диковинными нравами, рядом с человеком (нечеловеком?), возжелавшим её всем своим древним сердцем, она не потеряла образ дома. Вернулась к родителям, старшему брату и оставленному любимому.

Вот только в нашем мире прошло двадцать лет, а май сменился декабрём. И тот, кто завлёк Тару в страну фей, вернулся вместе с ней и вовсе не собирается её отпускать, а значит её близкие в опасности.

Так думает сама Тара.

Остальные всеми силами пытаются убедить её в обратном. Они хотят услышать настоящую историю — о секте, бродяжничестве и насилии. Не понимая, что через это сами становятся психологическими насильниками.

Конечно, времена изменились, теперь в сказки о подкидышах, украденных детях, людях, заблудивших в Эльфляндии, никто не верит. Если ты рассказываешь такие истории, тебя больше не отправляют на шоковую терапию, но и только-то. Жестокость прикидывается доброжелательным участием, но по факту не изменилась. Это всё то же желание навязать одну-единственную картину мира, желание унифицировать всё и вся, вылечить во что бы то ни стало. Это всё та же жёсткая безальтернативность субъективной реальности, и она по-прежнему выдавливать на край тех, кто рискует стоять на своём.

Близких, к которым спустя два десятка лет вернулась блудная дочь, можно понять. Они рады, конечно, они рады, но как поверить в эту фейскую историю? Конечно, ну конечно, всё было иначе, и пусть есть вещи, которые не объяснить ложными воспоминаниями и ПТСР, но эти нестыковки отбрасываются в сторону. Потому что никто из нас не готов кардинально пересмотреть свою логичную и нормальную картину мира без веской на то причины. Родные заставляют Тару признать, что она врёт или ошибается, потому что им это нужно, чтобы защитить себя, не её.

И пока окружающие пытаются добиться от Тары правды, она рассказывает нам и им волшебную сказу.

Для Грэма Джойса, как будто, никогда не составляло труда передать холодную чуждость другого мира — чуждость и притягательность. Не наделить его приторной красотой и порхающими феечками с розовыми крылышками, не превратить его в нечто противоположное — привлекательное и отталкивающее одновременно, как гигеровский чужой или дельторовский Пан, а показать иной способ бытия. Ни доброе, ни злое, просто иное. И это иное ощущается не менее настоящим, чем наш мир — точные детали, яркие персонажи, живая речь; вообще, книги Джойса — это книги, порождающие ощущения.

В них отдаться иным правилам кажется герою (героям) таким простым, а в какой-то момент — и вовсе самым логичным выходом. Те, кто сопротивляются, желая сохранить что-то, что называют «это я», попадают в ситуацию пата: им всё равно нет пути назад, родная реальность их больше не принимает.

Кто хоть раз увидел мир иначе, распознаётся теперь как чужой. Кто посмеет встать на сторону изгоя, с тем мир расправится быстро и со знанием дела. Именно это и будет грозить человеку, сумевшему всё-таки принять Тару — без вопросов, недоверия и с истинной любовью.

Или нет?

Это была ещё одна прекрасная черта Грэма Джойса как автора: в своих историях он давал читателю право не выбирать, где правда, а где иллюзия. Обе версии событий существуют одновременно и обе истинны. В «Как бы волшебной сказке» этот посыл особенно чёток: что здесь происходит? Мы действительно видим два мира? Или ложь, самообман? Или, быть может, метафору?

А какое это имеет значение?

Право на выбор, право на собственную субъективную реальность и право быть услышанным — для меня «Как бы волшебная сказка» неожиданно оказалась именно об этом. Когда люди отвергают наш опыт, мы становится невидимыми и нам остаётся только сбежать в Эльфляндию.

Кто бежит к фейри? Тот, кто не вписывается. Тот, кто «слишком прекрасен для этого мира». Те особенные девочки, меняющие реальность своим присутствием, как Тара, или её племянница, или Сьюзи, Лиз Данн, Лора Чейз… Они редко когда бывают счастливы и по большей части — по вине окружающих.

читать дальше «Нужно только услышать»

Равная и противоположно направленная сила

(Перевод. Оригинал в блоге GoodWitch v BadWitch)

«Третий закон Ньютона утверждает, что на каждую приложенную силу приходится сила равная и противоположно направленная. Эта мысль стучала в моей голове неделями, и теперь я попытаюсь выяснить, как это можно применить к закону кармы или представлениях о борьбе добра и зла.

Вот вопросы, которыми я продолжаю задаваться и относительно которых не уверена, что я или кто-либо ещё может ответить на них.

1. Означает ли этот закон, что на каждое доброе дело, совершённое кем-то, кто-то другой совершает нечто плохое, имеющее тот же масштаб?
2. Если это так, не было бы лучше для нас оставаться нейтральными всё время?
3. Если мы остаёмся нейтральными, освобождаемся ли мы от кармы?
4. Наш мир, кажется, полон великих злых деяний — теракты в Брюсселе и Париже, Дональд Трамп — значит, должны быть и добрые деяния того же масштаба, так почему же мы не слышим о них?
5. Применимо ли это только к индивидуальными действиям: если я делаю доброе дело, предполагается ли в таком случае, что я совершу равный ему злой поступок? Или это больше относится к обществу в целом?
6. Когда Ньютон придумал свой третий закон, применял ли он его только к физическому миру или он также видел параллели в мире духовном?

Мне этот закон кажется очень ригидным. Я вижу, где это применимо в физическом мире, но я не уверена, что это может быть применимо к миру кармы или добра / зла. Однако я думаю, интересно рассмотреть эту концепцию в рамках оценки своих собственных действий.

В нашем обществе мы видим огромное количество нетерпимости. Вы не можете быть ____. Заполните пробел, и окажется, что кто-нибудь ненавидит это, неважно, идёт ли речь о сексуальной ориентации, религии, политике и т.д. Люди — индивидуумы, обладают волей и способны помогать другим в нужде, но кажется наши правительства — нет. И вот у нас есть политики — Трамп худший из них в этом смысле, но конечно, он не единственный — изрыгающие ненависть, нетерпимость и ограничения.
Находимся ли мы только на одной или другой чаше весов — правильное / неправильное или добро / зло — или речь идёт о маятнике? Дело в том, что мы это уже видели раньше. Если вы вернётесь к концу 1800-х гг., то увидите, что бал правили бароны-разбойники.* Они владели миром, и вам не стоило бы переходить им дорогу. Но люди делали это. Люди видели несправедливость и искали перемен. Произошёл скачок в том, что я назову общественной сознательностью, — однако я не уверена, что исторически её называли именно так.

Теперь у нас есть корпорации — безымянные и безликие организации — являющиеся новыми баронами-разбойниками. Они берут, что хотят, без оглядки на то, что лучше для людей. У нас есть люди, обеспокоенные творящейся социальной несправедливостью, но они — за отсутствием лучшего термина — сражаются с ветряными мельницами. Новые бароны-разбойники мёртвой хваткой держат наши СМИ, правительства и общество. Это делает трудной задачу тех, кто добивается прогресса.

Если корпорации и их действия — это «действие», то где же «равное противодействие»? Не должна разве появиться некая сила, реагирующая на то, что делают корпорации?

Концепция только одной или другой опции кажется мне ограниченной. Я думаю, это больше похоже на эффект маятника. Наше общество качается от одной крайности к другой. Вот почему у нас есть времена максимумов для каждой из крайностей — золотые эры общественного процветания / справедливость и золотые эры корпораций / бароны-разбойники.

Это возвращает меня к вопросу, должны ли мы стремиться к нейтральности? Очевидно, здесь нужен баланс. Корпорации — необязательно добро или зло. Это организации. Они настолько же хороши или плохи, насколько хороши или плохи люди, управляющие ими. Корпорации извлекают преимущества из всего, из чего могут, с целью получения максимально возможной прибыли. Это хорошо для экономики, поскольку создаёт рабочие места и поддерживает макроэкономику. В то же время мы нуждаемся в работниках, поступающих справедливо — а не как угодно или в интересах корпорации — потому что это также стимулирует экономику. Мы нуждаемся в балансе между удушающей хваткой баронов-разбойников и общественной сознательностью, защищающей интересы работника.

Недействие не является ответом. Если мы не будем бороться против корпораций и их разбойничьих действий, мы потонем в неравенстве и лишениях. Как мы находим и поддерживаем баланс теперь? Можем ли мы делать это? Или мы обречены раскачиваться на маятнике взад-вперёд — от одной крайности к следующей?»

———
*Американское сленговое название капиталистов конца 19-го и начала 20-го вв., т.е. времён расцвета «дикого капитализма», который скончался после славного 1913-го. Исторически бароны-разбойники — феодалы, грабившие тех, кто проезжал через их владения.