Таро как вдохновение: Ангелариум

Eistibus, Angel of Divination
Эйстибус, ангел предсказаний

«Ангелариум» — оракул художника Питера Морбахера. Сумрачный, затягивающий в себя, сложный — и на изобразительном, и на эзотерическом уровне; основанный на Древе Сефирот; смесь каббалы с постпостмодернизмом («метамодернизмом», как говорит Денис (https://t.me/skorbilin/8)).

Ангелариум — это мир ангелов, и всё там подчинено небесной гармонии, всё по-прежнему такое, каким было задумано в момент творения. Это в человеческом мире всё давно запуталось, потому что мы имеем дело со временем, а время перетирает жерновами все творения всех творцов, время превращает нам в бесконечные, испущенные из центра Вселенной лучи, устремлённые вечно в неизвестность. Оно отрывает нас от самих себя, от корней и первоначальных миров, от богов и родных планет. Мы — порождение взрыва, мы исповедуем время, мы хрупкие оси вечного двигателя (https://music.yandex.ru/album/10982/track/12642643).

Shateiel, Angel of Silence
Шатэиэль, ангел тишины

В Ангелариуме всё иначе. Там нет и никогда не будет времени. Каждый выполняет свою роль, у каждого своё место в общей схеме, и до тех пор, пока это так, Древо жизни держится, а любовь движет солнце и светила. Ангелариум — прекрасная недвижимость, ток энергий по связующим линиям, спасение для запутавшихся, путеводный маяк для ищущих истину.

=======

Binah, Emanation of Knowledge
Бинах, эманация знаний

Это не Таро, разумеется; в структуре «Ангелариума» нет ничего от устоявшейся схемы Таро. У него своя логика и своё основание — каббала, как уже было сказано, точнее, её понимание Питером Морбахером. Как и другие, насквозь авторские колоды, созданные талантливыми людьми, эта несёт на себе отпечаток личности автора, его философии, особенности его персональной эзотерики и, очевидно, его корней тоже. Отсюда классические свойства всех подобных вещей: вы либо чувствуете сродство с автором, и тогда обожаете то, что он делает; или нет, и никакого диалога не получается.

Уже понятно, я думаю, что на мой взгляд «Ангелариум» прекрасен.

======

«Ангелариум»: сайт | amazon

Питер Морбахер: devaintart | twitter

09. Будущее

Пока мы учились, никто не смел нас тревожить.

Мы ходили по городу, словно тени, призраки нас будущих, тех героев, которые спасут мир. Нас не замечали. Не притворялись, а действительно — не видели, не слышали, не ощущали. Если бы люди могли, то проходили бы сквозь нас, но вместо этого они ловко выбирали такую траекторию пути, чтобы не столкнуться с нами. Как по волшебству, там, где мы проходили, толпа рассеивалась, мельчала и отступала, словно море во время отлива.09. Беспокойство (рассказ)

Мы оставались выброшенными на берег — будущие герои, бледные тени.

В нас бурлила божественная сила, расширяла вены, растягивала лёгкие, увеличивала грудную клетку. Но та сила была закваской, а не тестом, а до готового хлеба было ещё ой как далеко. Мы должны были быть испечены, как пирожки, приготовлены на медленном огне тренировок и ограничений.

Мы копили силу. Она бродила в нас, поднималась, принимала форму наших тел. Потом наступил следующий этап, и город опустел, мы остались в нём одни. В то время мы опасались встречаться друг с другом и сами себе казались динамитными шашками с горящими фитилями.

Но и этот этап прошёл, и наш мастер вздохнул с облегчением: однажды мы проснулись богами. Ожившими божествами древнего мира, владеющими тайной чуда и умеющими хранить спокойствие, несовместимое с жизнью обычного человека.

Хранить до той поры, пока благополучие мира не будет поставлено под угрозу.

И тогда ничто не сможет стоять на пути того беспокойства, что будет в нас разбужено.

«Учитель дал уроки мастерства…»

Когда мы были маленькими мальчиками и девочками, мы рассказывали друг другу бесконечные истории, в которых чего только не было. Это потом мы узнали слова типа «композиции», «фабулы» и «нарратора», стреножившие наше воображение.

Ник Харкуэй в своём романе «Мир, который сгинул» плюнул на выдуманные завистливыми литературоведами ограничения и пустился во все тяжкие.Харкуэй. Мир, который сгинул

Харкуэй, при этом, к своему читателю совсем не добр. Мало той вычурной стилизации под рассказ десятилетнего пацана, который так старается звучать поинтереснее и позабористее. Так к тому же после первой главы, где почти ничего не понятно, но всё очень занятно, вдруг наступает невероятно длинный флешбэк. Читаешь его (а он всё не кончается) и недоумеваешь, зачем это здесь? Всё это можно было изложить проще и короче, и затянувшаяся подготовка к основному действию, кажется, служит автору только поводом поупражняться в словесной эквилибристике (переводчик, кстати говоря, поработал на славу). И выдумать пару-другую невероятных мальчишеских историй об обучении у старого мастер кунфу или участии в крайне секретном правительственном проекте, куда героя буквально берут с улицы. Наполнить текст множеством деталей и персонажей, таких ярких, что они, должно быть, светятся в темноте.

Зачем всё это было нужно, понимаешь только потом — если, всё-таки, сумел пробраться через долгую дорогу в цветастых оборотах. Возможно, смогли не все.

Но вот — ура! — наступает конец света. Мы ждём его с теми же надеждой и нетерпением, с каким в Средние века люди ждали второго пришествия и прекращения страданий в земной юдоли. И он нас не разочаровывает. Области тьмы, смешались в кучу кони-люди, существа из страны воображения, чудовищных размером машина с людьми на борту ползёт по изменённой земле, обдавая её парами стабильной реальности.

И, конечно, будут ещё удивительные приключения, сражения, трагедии и радости, поражения и победы, и настоящая любовь, как без неё. И прекрасный «вот это поворот», о котором всё-таки можно догадаться, если читать внимательно и иметь опытное воображение. И конечно же предсказуемые, но неизбежные для боевика тайна, выявляющая всю гнилость антагонистов, и финальное масштабное чукалово. И всё это, с одной стороны, так ожидаемо, а с другой — так правильно, ведь хороший, рождённый подростковым воображением рассказ о приключениях, дружбе и курощении плохишей именно так и должен выглядеть.

К чести Харкуэя: всё, что он упоминает где-либо в тексте, пусть оно поначалу кажется лишним, всё это в итоге имеет отношение к сюжету. Автор ничего не делает просто так, напротив, он всегда точно знает, что и за чем делает. А благодаря вычурности изложения у Харкуэя появляется узнаваемый голос. И потом, это человек, у которого в тексте есть шутка про «уходит, преследуемый медведем». А это чего-то да стоит.

За всем этим цирком с мимами, который, стоит к нему только попривыкнуть, читать интересно, иногда грустно, иногда смешно, Харкуэй заводит разговор о сложных вещах.

Тема разделения, распада личности — вот первое, что бросается в глаза, что проходит по полотну текста красной нитью. Как люди могут совершать поступки отвратительные, как ни посмотри на них, но при этом оставаться в других обстоятельствах приятными, хорошими людьми? Как им удаётся отделять в себе человека и функцию, которую на него возложила необоримая система? Жать на красную кнопку без зазрения совести и так же легко, как вонзать нож в индейку на семейном обеде?

Эти вопросы в тексты проговорены прямо и бесхитростно, но тема поддерживается не только ими, она сквозит во всём. В конце концов, одно из самых пугающих проявлений новой реальности — это расщепление. От него не застрахованы и центральные персонажи. Этими вопросами им придётся задаться: кто я? Где начинаюсь я, а где другой? Кто несёт ответственность за то, что выходит из моей головы, за мои идеи, ступающие по миру, за информационные конструкты, существование которых я поддерживаю? Дети вырастают, и им приходится решать, кем они хотят быть.

Идеальные люди Харкуэя — цельные. Даже когда они «новые» — осколки личности других людей, отблески их воображения, они всё равно цельные. Последовательные в своих целях, принципах, поступках и чувствах. Они не предают ни товарищей, ни дело, которое считают правым. Они не сдаются перед тем, что кажется непобедимым.

Выигрывают ли они эту битву? И да, и нет. По крайней мере, они в итоге дают шанс чему-то новому. Отжившее никогда не подыхает просто так, оно тянет из прошлого щупальца, оно —гальванизированный мертвец, ступающий по инерции и всюду оставляющий следы своего гниения. Чем меньше в этом старом порядке живого тепла, тем крепче он цепляется за людей, тем сильнее сжимает зубы на их горле. Наверное, мы сейчас должны хорошо это понимать.

Мир всегда ждут перемены, если и существует в истории какая-то константа, то это как раз их неизбежность. И роман Харкуэя — это и удивительная земля фантазий, и архетипичная мальчуковая проза, где из детских историй про ниндзя рождается клыкастый, фонтанирующий первобытным ужасом, неуютный и опасный, но новый мир. И когда автор спрашивает себя, где же начинаются перемены к лучшему, что служит их источником, он, конечно же, находит этот простой ответ: все перемены берут начало в человеческом воображении в тот день, когда где-то, кто-то представляет, как может быть иначе.

Джазмин в лунном городе

Вейер. Артемида
Энди Вейер «Артемида»
«Артемиду» многие называют примером «синдрома второго романа», но всё ещё удивительнее: она выглядит местами, как первая юношеская повесть.
От сюжета типа «Афера: что могло пойти не так?» до диалогов, в которых речь сорокалетнего не отличается от слов двадцатилетней.
Порой Вейер кажется одержимым мыслью, что читатель потеряет нить сложного (на самом деле, нет) повествования: он по два-три-четыре раза повторяет одно и то же, как будто перевернув страницу, читатель забывает, указан ли адрес доставки груза, почему опасен открытый огонь в куполах Артемиды или что для горения нужен кислород.
Счёт некоторым повторениям идёт на десятки, например, когда речь заходит о лунной гравитации. Поначалу героиня так и вовсе бесконечно повторяет, что на Луне тяготение в шесть раз меньше земного. Рано или поздно у читателя проскользнёт злая мысль, что Вейер напоминает об этом самому себе, чтобы не ошибиться в описании происходящего.
Это не единственное странное ощущение, которое читателю уготовано. Есть и другое: будто имеешь дело с ученической работой.
Очень старательно Вейер выстраивает и проговаривает сюжет — в плохом смысле «старательно»: так, что это заметно. Он упоминает об опасности открытого огня, чтобы подготовить читателя к пожару через пять страниц. Старательно выдаёт героине давящее обстоятельство (чувство вины перед отцом). Вставляет тщательно отрепетированные и не нужные для сюжета сцены, чтобы показать характер второстепенных персонажей, особенно этим грешит начало книги. Выдаёт героине квестовые предметы, чтобы с их помощью немного погодя спасти мир. В итоге даже многоразовый презерватив выглядит намёком на будущие отношения персонажей.
Героиня всё время что-то объясняет: себе, людям, которые не хуже неё разбираются в происходящем, неведомому, подразумеваемому слушателю. Вейеру очень хочется поделиться мыслями о том, как будут устроены лунные города. И это действительно интересные мысли, но ему далеко не всегда удаётся органично вписать их в повествование.
Но хуже всего то, что здесь всё не совсем по-настоящему. История, рассказанная в «Артемиде», — как змея со сцеженным ядом; суровый и требовательный космос, не прощающий ошибок, — таков он и есть на самом деле, подыгрывает героине и её окружению. Даже после того, как всё пошло «очень не так», в итоге никто не пострадал, потому что Вейеру не хватает смелости воздать героине по заслугам. Так же тщательно, как он выстраивал аферу и катастрофу, которой она обратилась, Вейер подвязывает все ниточки и затыкает все щели, объясняя, почему же в итоге все остались живы и относительно здоровы; как будто простукивает построенную конструкцию обстоятельств на предмет слабых мест (но всё равно забывает, например, что для пущей сентиментальности с десяток страниц назад упомянул о маленьком ребёнке). Даже когда героини почти грозит заслуженное возмездие, он достаёт тузишко, который с той же ученической старательностью готовил на протяжении всего текста.
Удивительный инфантилизм сквозит не только в том, что большинство людей здесь никак не несут ответственность за свои действия (наказание неизбежно только для тех, кто играет против героини и её товарищей), но и в том, какова суть и побудительные причины этих действий.
Когда герои, допустим, «Розы и червя» совершали идиотские поступки, у них хотя бы было оправдание (пусть оно и состояло в том, что они действительно немного идиоты с нашей точки зрения). У Джаз, которая за что не возьмётся, во всём хороша, и, видимо, вообще очень умна, такого оправдания нет. Она соглашается на крупную и по описанию очень опасную аферу за пять минут, даже не дав себя толком поуговаривать. Пускается во все тяжкие, не продумав возможные варианты развития событий. Не всегда последовательна и часто отвлекается на чьи-нибудь широкие плечи. В общем, проявляет все те качества, которыми мужчины так любят наделять женских персонажей.
«Артемида» — это довольно слабая писательская работа при очень хорошей проработке обстоятельств, сопутствующих сюжету. Всё, что Вейер пишет о возможном устройстве лунного города, интересно и логично. Но стоит ему завести речь о каких-то вещах, лежащих в стороне от сферы его компетенции, — от экономики до психологии, как текст тут же начинает напоминать робкие шаги котёнка по страшному миру соседней комнаты.
Разумеется, сюжет в итоге увлекает, как увлекают все сюжеты такого типа, он простой и во второй половине повести достаточно динамичный. И, наверное, есть два способа читать «Артемиду»: первый, и не лучший при её недостатках, — как серьёзную научную фантастику.
Мысль о втором приходит позже, когда вдруг догадываешься, что Вейер, сознательно или нет, брал за образец.
Если «Марсианин» был оммажем «Робинзону Крузо» и «Таинственному острову», то «Артемида» — смесь «Пятисот миллионов бегумы», приключений в духе Луи Буссенара и историй про Арсена Люпена.
Это тот самый наивный авантюрный роман для старшего школьного возраста, где герой сражается с опасностями и толстосумами, а в конце целует девушку. Только герой в духе времени — смуглая героиня (слегка «Мэри Сью»), а её любовный интерес — «ботаник» и изобретатель многоразового презерватива.
Если читать «Артемиду» с таким фокусом, то былое раздражение сменится умилением. И уже странно будет ругать повесть за наивность, инфантильность и беззубость.
«Артемида» — лёгкий юношеский роман о приключениях на Луне, ценный хорошо проработанным антуражем и достойно сработанной аферой. А каким будет третий роман Вейера, ещё посмотрим.

Таро как вдохновение: Таро Остары

Если говорить честно, ничего специфического, связанного с весенним равноденствием, в этой колоде нет. Авторы выбрали Остару для названия, потому что для них (как и для всех людей, наверное) приход весны — символ появления чего-то нового, метафора пробуждения и начало расцвета жизни. Они хотели создать колоду, которая была бы такой же свежей, звенящей, прозрачной, как весенний воздух; наследующую традиции, но привносящую новое.

И, да, это получилось.Ostara Tarot

Авторов у колоды четверо — наверное, единственный такой случай; четыре художницы, каждая со своим узнаваемым стилем. Джулия Айридейл нарисовала Жезлы, Иден Кук — Чаши, Криста Гиббард — Мечи, и Молли Эпплджон — Диски. Старшие Арканы они между собой разделили.

Я влюбилась в эту колоду, как только увидела на обложке Королеву Пчёл, Верховную жрицу (работа Кристы Гиббард). Изображение одновременно традиционное, новое и невероятно точно передающее значение этого аркана. Конечно, не все карты в колоде — пример настолько удивительного попадания, какие-то, в общем-то, повторяют уже давно знакомые образы. Но оригинальных вполне достаточно, чтобы создать то самое ощущение свежести и хрупкой красоты, которого художницы и добивались.

Хоть и стили, и взгляды на Таро у авторов разные — где-то в большей степени, где-то в меньшей, колода не выглядит эклектичной, не распадается на отдельные части; напротив, здесь разные точки зрения сплавлены в одно прекрасное произведение искуства. Не знаю уж, благодаря чему конкретно: может быть, общей цели, может быть, схожему мировоззрению художниц.
Ostara Tarot
И вот итог: современная в лучшем смысле слова и очень красивая колода, что будит в воображении истории о тихом волшебстве, цветных снах и героях правдивых сказок.

========
Колода: aeclectic.net | amazon
Художницы: Julia Iredale | Eden Cooke | Krista Gibbard | Molly Applejohn

08. Бессонница

Мой бег прервала темнота.

Я помню, как это случилось: я оглянулся проверить, где сейчас Толстый и Тонкий.08. Бессонница (рассказ)

Я их так называл: Толстый и Тонкий; Толстый был не толстый, а просто мощный, настоящий качок, но лицо у него было умное, вопреки стереотипам. А Тонкий был как раз тонкий, худощавый, гибкий, среднего роста и тоже с умным лицом. Они не просто следили за мной уже четыре часа, не давая передохнуть; нет, они не скрывались, они надвигались, издавая зловещий скрежет: Толстый — как стены комнаты-ловушки, Тонкий — как острый маятник. В конце концов, они вынудили меня перейти на бег, хотя я долго держался, всё сопротивлялся страху; но потом, да, потом я побежал — через дворцы-колодцы, через арки-ворота, через лабиринты переулков, через старый город; побежал в надежде, если не оторваться от них, то хотя бы заставить их стать похожими на людей, заставить неудовольствие проступить на этих умных лицах; неудовольствие, или усталость, или злость, или азарт; я бежал, а часть меня спокойно рассуждала о метафизике погони, о том, что охотник неизбежно настигает жертву, и тогда она может надеяться только на то, что её загонят в угол, и в ней проснётся что-то этакое, что-то, что всегда просыпается в этих углах, а иначе зачем о них говорить.

Я оглянулся на них и увидел, что они ни капли не отстали, но и не приблизились, чётко выдерживая дистанцию, и лица их не изменились: ни усталость, ни злость не исказила черт.

И вот тогда мой бег прервала темнота: я обо что-то ударился головой.

После темноты ночи, царившей в моём разуме, я открыл глаза и увидел на стене всё тот же круглый золотой циферблат, обрамлённый резным деревом — листья, гибкие стебли и уснувшие бутоны; увидел мягкую утреннюю тень, ложащуюся от часов на бледно-розовую штукатурку стены; и увидел их: Толстый, самодовольно расправив широкие плечи, замер у римской цифры девять, а Тонкий — дрожащая струнка, потерялся между шестёркой и семёркой.

Они всё-таки догнали меня, проклятые неумолимые стрелки. Вытащили из сладкого сна. Выдернули в промозглое рабочее утро понедельника. Безжалостно, бесчеловечно, бессердечно, бессовестно.

Они всё-таки догнали, догнали меня.

О «Future Man», «The Crossing» и страхе перед будущим

Future Man. Poster
Future Man. Постер

Есть такой сериал «Future Man» / «Чел. будущего» — местами невозможно смешная, неполиткорректная, злая фантастика о страхе перед будущим. Ну, не знаю, в курсе ли авторы, что она о страхе перед будущим, но так и есть. Этот ситком, кроме прочего, безбожно ворует и пародирует все штампы (псевдо)научной фантастики 80-90-х гг. и ни капли этого не скрывает. Главгер, добрый и симпатичный неудачник, главное достижение которого — прохождение невозможного уровня в компьютерной игре, шутере о борьбе с мутантами в загаженном будущим. Именно за это достижение явившиеся из будущего борцы сопротивления (обычные люди против суперов, разумеется) нарекают его спасителем. И несмотря на крики: «Да это же «Терминатор» и «Последний звёздные боец» (и правда, это они и есть), увлекают за собой в путешествие по разным эпохам в поисках ключа к спасению человечества.

И авторы абсолютно правы: снимать такие сюжеты с серьёзным выражением лица в конце 2010-х нельзя. Нельзя, если в вас есть хоть капля самоуважения и вы не проспали, аки Рип ван Винкль, последние лет двадцать.

Часто шутят они грубовато и пошло, но иногда поднимаются до высокой иронии; по-своему очень ностальгическая история, но также она о диком страхе, который подсознательно Запад испытывает перед грядущим Севером (речь не о сторонах света, а об этических системах, конечно). Для Запада Север — это люди с промытыми мозгами, толпа неразличимых лиц, стрёмные скандинавские социалисты, живущие каким-то иными принципами. Он видит Север прибежищем зелёной нео-татибы с их коллективными ценностями, экологичностью, узкой специализацией и способностью выживать в самых стеснённых условиях, разделяя тяготы друг с другом. (На самом деле, конечно, Север должен быть фиолетовым — секунда политагитации.) Как я и сказала: это сериал о страхе перед будущим.

Каково же было моё удивление, когда в этом году вышла так же «The Crossing» / «Переправа», которая пытается говорить о том же. Там ровно тот же сюжет: будущее, где суперы выживают обычных людей, о тотальном госконтроле (ещё одно преступление, которое Запад приписывает Северу, но это скорее его, Запада, собственный недостаток). Часть обычных бежит с помощью машины времени в прошлое, «где у всех были равные права» (на этой фразе, сказанной с удивительно проникновенной серьёзностью, я засмеялась); потом выясняется, что кое-кто сбежал ещё раньше и теперь пытается изменить будущее.
И это уже даже не смешно. Если бы они хотя бы попытались снимать динамично, интригующе и драматично, добавив персонажей, которым хочется сочувствовать, тайн, которые хочется разгадывать, и диалогов, похожих на настоящие, человеческие, тогда сериал можно было посмотреть, выведя за скобки его вторичность. Но, невероятно, они взяли сюжет, рассказанный тысячи раз, ничем его не украсили и преподнесли с убийственной серьёзностью и так глупо, что проиграли комедии, изначально не претендующей ни на что особенное. Но на фоне «Переправы» «Чел. будущего» — это тонкое и умное повествование о споре прошлого и будущего, о выборе, об испытаниях, что нас меняют, и о том, как люди становятся героями.
А «Переправа» — поучительная история лишь о том, что доверять решения о выпуске нового продукта стоит всё-таки людям, а не решательной машине.

07. Ночами напролёт

Ночью, когда луна достигает полноты знания и молчит, высокомерно поджав губы, пряча свою обратную сторону, всю в оспинах и подтёках мёртвых морей;

по городу, тысячи раз пережившему любовь и предательство, преданность и хулу, смех и плач, и даже смерть, сырую и тёмную, смерть, что наползает по ночам, давит на грудь и виски и шипит змеёй по углам;

по его улицам, что приняли удары миллионов пар ног, обутых и босых, по улицам, которые засыпа́л снег и скрывала слякоть, улицам, что помнят, как по ним проносили новорождённых и умерших, и привыкли молчать о том, что они увидели, улицам, пошедшим трещинами от этих секретов;

мимо домов, что продержались не одну тысячу дней, каждый из которых был маленькой жизнью — от утра до вечерних сумерек, мимо домов, что боятся лунных ночей, когда особенно хорошо заметно, как меняется время, растягиваясь, обращаясь к вечности, и как длинна смерть по сравнению с жизнью;

отражаясь в слепых окнах, как отражаются в них ежедневно живые люди, оставляя малую частичку себя тем, кто ждёт по другую сторону стекла;

осторожно ступая, держась тени, заворачивая в узкие переулки, щурясь на луну, ведя рукой по стене, как слепая, а может и вправду слепая, гуляет Война.

08. Ночами напролёт (рассказ)
«Она, она гуляет одна.
Ночами напролёт она гуляет одна.»

Гаснут окна, ветшают дома, пустеют улицы, умолкают предсмертные крики, и медленно погружается в ночную тишину город, принимая её неровные, дробные шаги.

Таро как вдохновение: Минойское Таро

Мои отношения с Лабиринтом подобны самому Лабиринту: стоит войти в него, и путь остаётся только один, к самому себе, к центру, где ждут Минотавр и Справедливая судьба.

Если вижу что-то, отсылающее к Лабиринту, то меня влечёт к этому неизбежно и неотвратимо. Я заворожена его идеей, его явным смыслом, древним архетипом, что дал ему жизнь. Расходящиеся нити историй, порождённых Лабиринтом, касаются моего сердца.
Минойское Таро
Ничего удивительного, что я читаю блог Лоры Перри о неоязычестве, основанном на минойской культуре. И столь же неудивительно, что как только я увидела созданное ею  Минойское Таро, я его возжелала. (А поскольку кое-кто — лучший человек в мире, оно у меня появилось.)

 

Изображения на картах основаны на аутентичных источниках — фресках, печатях, орнаментах алтарей, украшениях гробниц, на том из минойской культуры, что дошло до наших времён. И эта аутентичность перешла и на карты: я вижу разницу по сравнению с другими колодами на схожую тему. Есть, например, ещё одно Минойское Таро, и оно даже визуально хуже. Казалось бы, и там, и там — тот же примитивный стиль живописи, но нет, тот, да не тот. Ощущение разное. То, что словами не передашь.

Минойское Таро. Двор
Минойское Таро. Двор

Лора переработала систему Двора, а я обычно недолюбливаю такие нововведения. Они редко бывают хороши, чаще всего — это просто выражение личных тараканов автора, и оно не резонирует с системой Таро, текучей и податливой, меняющейся со сменой культурных парадигм, но остающейся неизменной в своей основе. В том, что и позволяет разным людям работать с картами — работать со своим подсознанием с помощью карт. Нововведения обычно врезаются в это общее, пытаясь его перекроить и перестроить, но отскакивают, как резиновый мячик от бетонной стены.

В этот же раз вышло иначе. Лора изменила набор карт Двора — в соответствии с ролями, которые существовали на Древнем Крите, и вот именно это позволило сохранить смысл. Она поменяла обёртку, но оставила суть: Двор выражает систему социальных ролей, вот в чём его роль. В общем, получилось вполне удачно.

Сама она пишет, что эта колода не столько для гадания, сколько для медитации. Возможно, так и есть. Таро — довольно позднее изобретение (в масштабах известной нам истории), и оно было очень современной идеей при рождении, а потом менялось вместе с людьми и продолжает это делать. А Минойское Таро Лоры Перри — как будто экскурс в далёкое прошлое. Таким бы оно могло быть, если бы родилось тогда. Конечно, это не совсем правда. Конечно, как и неоязычество не является продолжением непрерывной традиции, начинающейся в палеолите, так и эта колода — вовсе не осколок минойской культуры. И в то же время, как неоязычество — не в научном, историческом смысле, но в метафизическом — всё же продолжение древней традиции и каждое мгновение стремится вернуться туда, в мир до времени, осознать, впитать, вспомнить древнейшие воззрения на мир, те, что прячутся на самом дне темноты за наши глазами; так и Минойское Таро стремится к тому времени, когда Крит процветал, когда Лабиринт не только был идеей, но и имел материальное воплощение. Оно — инструмент возвращения в далёкое прошлое, настройки воображения на том, какими были и уже не будем.

Минойское Таро. Старшие
Минойское Таро. Старшие

 

P.S. И ещё один плюс для меня лично: на Пятнадцатом аркане здесь именно тот, кто должен там находиться. Это всегда был и будет он, какими бы словами его не называли.

======
amazon | изображения карт взяты с сайта колоды

Маргарет Этвуд, ч. 1

Я собираю вместе то, что в разное время было написано мною о её книгах. Первая часть — путь архетипов.
Вторая должна быть о трилогии.
Но вообще это вряд ли когда-то закончится. Я продолжаю мысленно возвращаться к этим книгам снова и снова.

6 декабря 2007 года

Та, кто плывёт по подземной реке. История в картинках

«В зале мумий целоваться запрещено».

Отсутствие гармонии, архетип 1: почва имеет тенденцию истощаться

«Съедобная женщина» / «The Edible Woman»

1969, рос. изд. 2004 (и 1981?)

«Хорошенько охладите поверхность стола… а также продукты, посуду и кончики пальцев…»
Текст от 02 марта 2006: «Чёрт его знает, о чём книга; там слишком много всего, слишком много артефактов, удачных фраз, образов, сцен, чтобы свести это к единому знаменателю, вбить в одну тему. На обложке написано, что книга «предвосхитила феминистское движение», но это фигня. На обложке ещё разная чушь написана, в основном на основе надёрганных цитат, которые без контекста, естественно, лишены смысла. Автор, на мой взгляд, пишет умные книжки буквально о том, что видит, о нашем мире, о нашей кривой социальной реальности. И она всегда предельна точна в описании этих вещей. И всё то, что происходит с людьми (как в этой книге) или с миром (см. далее) в её текстах, удивительно логично и предопределено нынешним положением вещей; в конце концов, это всегда заканчивается тем, что простое побеждает сложное, разум начинает уничтожать себя, как слишком организованная, но нестабильная система. Нестабильной эту систему делает всё та же кривая социальная реальность. Вкратце: спасения нет :)».
Ага. Однако есть ещё кое-что.
Я теперь чувствую, о чём книга; надеюсь, никто не спросит, чем чувствую.
Я возвела Этвуд на пьедестал, нет, я придумала ей статус, и теперь могу находить в её книгах всё, что моей душе угодно.
Слишком много ролей, слишком давно мир встал с ног на голову, чтобы можно было безболезненно примирить себя настоящую с тем, что подразумевают эти роли.
«— Мэриан! — наконец с ужасом воскликнула она. — Ты же бунтуешь против своего женского начала!
Мэриан перестала жевать. Эйнсли смотрела на неё сквозь чёлку, упавшую на глаза, в которых читалась обида и даже упрёк. Как ей это удаётся — эта оскорблённая добродетель, эта невыносимая серьёзность? Можно подумать, Эйнсли исповедует нравственные принципы «нижней дамы».
Мэриан опустила глаза. Безногий торт навзничь лежал на блюде, кремовое лицо бессмысленно улыбалось.
— Глупости, — сказала Мэриан. — Я просто ему торт.
Она вонзила вилку в торт и аккуратно отделила голову от туловища».
Языческий ритуал, интуитивное решение; и смысл прямо противоположный — смирение с тем, чего нельзя изменить, сколько не примеряй маску «цивилизованного» мира. Ни одна оболочка, ни одна клетка не выдержит этого, и будет сожрана истинной тьмой; когда тебе грозит гибель, вторая сторона — та, что с острыми зубами-саблями, когтями тигрицы и ненасытностью моря, неизбежно проснётся, держи её не держи.
А потом можно будет снова притворяться, что не знаешь, кто же плывёт по подземной реке. Я о том, что в конце и начале книги, в тексте от первого лица, та же самая интонация, что и в «Мадам Оракуле», а значит, эти книги об одном и том же.
Мэриан выбрала свою судьбу, но эта судьба ей совершенно не подходила. Всего-то — неподходящий мужчина. Ну ладно, два неподходящих мужчины. То, чем Мэриан была, оказалось так надёжно сковано, спрятано, заперто на сотни замков, что у этой сущности не осталось иного выхода, как уничтожить свою тюрьму — саму Мэриан.
Но эта, первая книга — самая спокойная, в духе архетипа; гибнет только сама женщина. На этой «дороге смерти» ей остаётся всего-то пара шагов. По счастью, почти исчезнув, растворившись, она заставляет проснуться инстинкт самосохранения. Нежелание принимать свои истинные желания едва не доводит Мэриан до гибели.

Отсутствие гармонии, архетип 2: смех, слёзы и подземная река

«Мадам Оракул» / «Lady Oracle»

1976, рос. изд. 2005

Чёрт, ну это — это книга про любовь.
читать дальше «Маргарет Этвуд, ч. 1»

06. Старые счёты

— Скафандр-то застегнул? — добродушно спросил в наушниках голос Второго Штурмана.

— Да, — стараясь не раздражаться, ответил Седьмой Пилот.

В шлюз пополз болотного цвета дым, а на самом деле туман. Снаружи было утро.

Седьмой Пилот вышел из корабля и испуганно зажмурился. Неприятно видеть сиреневое солнце. Он почувствовал сильный поток воздуха, очень сильного, раз он ощущался даже сквозь скафандр, и обернулся. Как раз успел увидеть, как люк шлюза закрылся.

— Что такое? — удивился Седьмой Пилот. Голос в наушниках ответил:

— Помнишь Милу?

— Какую Милу? — ошарашено спросил Седьмой Пилот, осознавая, что это голос Восьмого Техника.

— Твою подружку Милу, — терпеливо объяснил Восьмой Техник.

— Не помню я никакую Милу, что за шутки! — разозлился Седьмой Пилот, подходя к шлюзу и зачем-то ощупывая дверь.
06. Старые счёты (рассказ)
— Она была моей женой, — грустно сказал Восьмой Техник. Седьмой Пилот прикусил язык от неожиданности, правда никакой Милы так и не вспомнил.

— Диссертация, — коротко сказал голос Третьего Капитана. Это Седьмой Пилот помнил очень хорошо; по лбу у него вдруг поползли капли пота.

— Где Второй Штурман? — едва сдержав дрожь в голосе, напряжённо спросил он.

— Здесь, — ответил Второй Штурман. — Но у меня тоже…

— Что? — пробормотал Седьмой Пилот. — А тебе я что сделал? Мы же всю жизнь друзья, ещё с самой школы… мы же… с детства…

— Да, — согласился Второй Штурман. — Я тебе ещё тогда завидовал. Помнишь твой классный перочинный ножик? Как ты им хвастался тогда, во дворе? Пускал солнечных зайчиков блестящим лезвием?

Пилот прислонился шлемом к шлюзу.

— Второй, Восьмой, Третий, — прошептал он. — А, Второй, Восьмой, Третий? Вся смена… что ж мне делать-то?

Но на это в ответ голоса в наушниках промолчали.

Таро как вдохновение: Dark Grimoire Tarot

Dark Grimoire Tarot: 6 Чаш
Dark Grimoire Tarot: 6 Чаш
Dark Grimoire Tarot, или Таро Некромикона — одна из моих любимых колод. Мрачная фантазия по мотивам мрачных фантазий Говарда Лавкрафта, она всё же сохраняет веру в то, что даже в самое тёмное время самого тёмного мира остаётся луч света, за который стоит бороться. Персонажи колоды постоянно подвергаются соблазнам, смелость и стойкость испытываются на прочность кошмарными демонами, судьба всегда играет против героев, но те из людей, кто остаются верны своему внутреннему свету, выходят из этой схватки победителями.

Сюжеты и персонажи Старших Арканов колоды имеют отсылки к особенностям творчества и текстам Лавкрафта (или его последователей), иногда более известным (как Дагон или Ктулху), иногда менее (как Людвиг Принн, автор «Мистерии червя»). А также к реальным историческим персонажам, таким как император-алхимик Рудольф Второй. Ряд Старших Арканов начинается с самого писателя, осаждаемого демонами безумия, а заканчивается песками времени, что поглощают однажды самых могущественных и древних существ, но всегда оставляют память о героях.

Карта

Образ

Особенности значения

Старшие Арканы

0 Дурак Писатель и его внутренние демоны Мир воображения, Тень, бессознательное. Ситуация, когда необходимо полностью властвовать над своими фантазиями, иначе они сами возьмут власть над тобой
1 Маг Аль-Хазред, он же «безумный араб», автор Некрономикона Автор этого мира, альтер-эго Безумца (Дурака). Мятежное воображение, чьи образы — и мучения, и награда. Творчество, доведённое до предела и объективированное в наивысшей точке своего развития
2 Жрица Аватара Книги (Тёмного Гримуара), её суть и её сущность Читая книгу (саму себя), Жрица приводит этот мир в действие. Судьба, исполняющаяся строчка за строчкой. Знание о грядущем и о прошлом, написанный и воплощающийся в мир сюжет
3 Императрица Правительница Р’льеха Бессмертная властительница древнего мира. Природная, божественная власть
4 Император Рудольф Второй, император-алхимик. Также на карту помещены Джон Ди и Эдвард Келли Власть над тайным и тайное, дающее власть: знания как источник власти и расплата за злоупотребление последней
5 Иерофант Занту или Занцу (Zanthu), верховный жрец потомка Ктулху — Йцогцы (Ythogtha), придуманного Лином Картером Занту довольно-таки неудачливый жрец, поскольку не смог вызволить своего спящего бога из Бездны. Тем не менее, он смог создать могущественный артефакт, сохранить свой культ, а главное – пустить его в народ. Это карта знания, распространяемого с фанатичной настойчивостью, но в то же время — карта успешной коммуникации
6 Влюблённые «Хребты безумия» Путешественник отправляется за своей мечтой, за зовущей его идеей, оставляя свою любимую. Выбор; здесь — между невозможной идей и реальным человеком, между тем, следовать ли за своей судьбой или противостоять ей
7 Колесница Колесница, следующая по дорогам Запределья Иррациональное знание собственного пути, который всё ускользает от тебя. Спутанные маршруты, странные пути подсознания
8 Справедливость Тёмный алтарь Закон кармы и воздаяния. Неумолимая судьба
9 Отшельник Людвиг Принн, вымышленный автор вымышленной «Мистерии червя» («De Vermis Mysteris») (автор персонажа — Роберт Блох; сам Лавкрафт же ссылался на книгу) Метафора всех авторов всех странных книг — от реальных, как рукопись Войнича и таблицы Джона Ди, до самого «Некрономикона». Более мягкий вариант — Толкин. Человек, захваченный метасюжетом. Идея, пишущая себя сама — бесконечно и идеально
10 Колесо Источник Шогготов и ритуал призыва Это место было когда-то храмом; несмотря на разрушение на физическом уровне, оно всё равно существует на иных планах бытия и в иных временах, везде и всюду. Незримая ось, вокруг которой вращается бездна голодных глаз. Когда бездна смотрит на человека в ответ, он понимает свою суть и принимает свой персональный вызов
11 Сила Тёмный Охотник, аватара Ньярлатотепа, воплощённого хаоса. И Сияющий Трапецоэдр — ключ, удерживающий Тёмного Охотника В этом мире только самое чистое сердце может противостоять тьме; не попав под её влияние, не пойдя на сделку, заставить тьму склониться перед собой. Чистое сердце — единственная истинная сила в реальности «Некрономикона». Лишь над тем, кто не предаёт самого себя, тьма не властна
12 Повешенный «…окно дома под ивами, которое есть врата в другие времена и измерения» Переход в иное состояние, в другую реальность, возможный только через жертву
13 Смерть Врата Смерти в Безымянном городе «Невечна смерть, и в странный век,
Умрёт и смерть, как человек.»
Врата Смерти увенчаны знаком Древних, тысячи входят в них, но никто не выходит. Неумолимая, беспредельная сила, даже она закончится, когда придёт её время. Время странных и неотвратимых событий, меняющих всё
14 Умеренность Источник Жизни в священном лесу Островок света в тёмном мире, свет, стоящий за тьмой. Утешение для заблудших и награда для достойного. Излечение
15 Дьявол Дагон — ужас глубин, Морской Дьявол Дагон выходит лишь в совершенно безлунные ночи, ибо во всём противоположен свету. Чужой бог чужого мира — изъян, разрастающийся в раковую опухоль души, приводящий к добровольному служению тьме. Кто не противостоит тьме, тот будет поглощён ею
16 Башня Ктулху Ктулху выбирается из моря в ночь бури и разрушает прибрежный город. Неизбежная катастрофа, от которой невозможно спастись, можно лишь в самый страшный час оставаться верным самому себе, не отступать от своей человечности и сохранять надежду
17 Звезда Благоприятное расположение звёзд Победа над демонами в тот час, когда все знаки сойдутся на небе и исполнится пророчество. Благоприятные обстоятельства; возможно — после череды несчастий; надежда на то, что самое тёмное время — перед рассветом
18 Луна Полнолуние Полнолуние освобождает истинную сущность, открывает демонам путь на свободу. Истинные мотивы, срывание покровов, открытие секретов и безуспешность бегства от самого себя
19 Солнце Солнце над Аркхемом Солнце — это знак силы, которая есть в каждом; как только оно начинает угасать и собирается буря, самые странные существа, самые уродливые фантомы готовятся выйти наружу. Но тьма всегда слабее, тот, в ком есть Солнце, способен выдержать любой бой с тьмой
20 Суд Сны о Великих Древних Древние жестокие боги, пришедшие со звёзд, бессильны, пока душа человека чиста. И вечный бой за человеческую душу происходит внутри самого человека, и он сам судит себя по своим поступкам, выбирая наказание или свободу
21 Мир Выход из мира Азетота Азетот – предводитель безумных богов, создал искажённый физический мир [этих карт], но из него можно выйти. Можно достигнуть иного, совершенного, но зыбкого измерения, где сбывается всё, что было предначертано. Душа Мира читает в нём книгу судеб, вечность заключена в песчинки и нет ничего невозможного. Ты волен творить свой мир таким, каким хочешь его видеть

Четыре масти — это четыре книги, четыре истории о свете, противостоящем тьме; о мечтах, меняющих мир; о демонах, овладевающих разумом; о тенях, пересекающих землю. О том, как тёмная жажда вмешивается в четыре стихии и пытается извратить их, и как каждая из них по-своему противостоит этой тьме.
Четыре ключа, четыре тайные книги, дающие достойным силу сражаться с тьмой или подчиняющие себе слабых, изображены на Тузах.

Младшие Арканы рассказывают истории четырёх путей, ведя повествование с мрачными, а временами и жестокими интонациями. Здесь тоже встречаются отсылки к конкретным сценам, сюжетам или персонажам миров Лавкрафта.

Придворные — персонализированные аспекты каждой из стихий; инфанты — благословление стихии, её тайная суть; всадники — воплощение её хаотической силы; королевы и короли — высшие аспекты проявления этой стихии во внутреннем и внешнем мире, соответственно.
Как и все остальные карты в колоде, Придворные воплощают всё ту же идею, что в этом мрачном мире бесконечна борьба с тьмой и любое решение всегда предполагает выбор той или иной стороны.

Это по-своему страшная колода, но не страшнее, например, Mary-el Tarot. Последняя — это образы из самой глубины Бездны, животные и высокие, неразделённые, пугающие своей честностью. Лавкрафта при жизни обвиняли в вульгарности, но он, напротив, был певцом чистого, высокого ужаса. Его демоны — противоположность самым лучшим нашим качествам, а потому и должны быть побеждены лучшим, что есть в нас. Они взывают к героям, к хранителям света, они заставляют нас поднимать голову и смело смотреть ужасу в глаза. Или смириться и упасть на землю жалкой массой слизи.
Возможно, кому-то эта колода может показаться безрадостной, жестокой и безумной, и да, так оно и есть, но это не вся правда. Я вижу в её характере что-то вроде обещания: какими бы ужасами ты ни был окружён, какие бы страшные тени ни брели за твоей спиной, в самом конце побеждает тот свет, что ты сумеешь сохранить в этом пути. А значит, всё зависит только от тебя.

05. В космосе

Имперский линкор разворачивался, подходя к маленькой, но гордой звёздной системе и готовясь нарушить её суверенитет. В это время в своей каюте капитан линкора набивал вкусным ароматным табаком любимую узорчатую трубку, выращенную из каменного ясеня коренным народом маленькой, но гордой системы.

Капитан был совершенно равнодушен как к своему кораблю, так и к возложенной на него и его экипаж миссии, и уж тем более — к судьбе маленькой, но гордой системы. Он приходился троюродным братом жене кузена подмастерья личного портного Императора, что ставило его в привилегированное положение. Например, он мог вот так в ответственный момент пойти за трубкой, бросив управление кораблём на искина и старшего помощника, и ничего ему за это не было бы. Капитан затянулся, наслаждаясь терпким вкусом табака и мыслью о своей жизненной удаче.

05. В космосе (рассказ)Старший помощник, напротив, любил линкор до одури, пребывая при этом в блаженной уверенности, что об его тайной страсти знает только корабельный психолог. Но конечно же, об этом фетишизме в особо крупных размерах судачил весь экипаж. Как тут не знать, когда старпома неоднократно заставали полусонно прильнувшим к какой-нибудь переборке или любовно поглаживающим приборы в машинном отделении. Поговаривали, что искин потихоньку пишет программу маленького искинчика с характером старшего помощника и голосом капитана, последнее — для маскировки.

Сейчас старпом, дрожа от возбуждения, представлял, как их линкор, мощный, величественный, с тщательно подсвеченным на боку священным символом Империи, наполняет собой чёрную пустоту суверенного пространства.

Экипаж линкора, состоящий в основном из знакомых, родственников знакомых и знакомых родственников капитана, старпома и искина (синтетиков на борту было порядочно), побросал свои бутерброды, трёхмерные кроссворды, протирку контактов и прочие важные дела и прильнул к смотровым экранам. Где-то там внизу проплывали рощи каменного ясеня, поля железистой пшеницы и бархатно-форелевые пруды. Экипаж предвкушал отпуск на берегу, долгие туристические прогулки и лёгкий грабёж.

Неприятным этот момент был только для жителей маленькой, но гордой системы, в который раз уже решившейся на бунт против Императора. Мало того, что он строил космические линейные корабли, неспособные к трёхмерным манёврам и совершенно бесполезные в 37-м веке от открытия гиперпространственных перелётов. Мало того, что бесконечно продвигал армию шапочных знакомых своих родственников, друзей и слуг. Так ещё его безумная страсть истинного фанатика-коллекционера ежегодно лишала маленькую, но гордую систему и без того небогатого урожая уникальных ясневых трубок. И теперь, наблюдая за появлением огромного нелепого корабля, с намалёванным во весь бок кругом с вертикальной чертой посерёдке, бедные, но гордые жители вздыхали: «Ну вот… опять эта жопа прилетела».

Кайдзю расправит плечи

В новой книге «Кайдзю наступает на Спасскую башню» В.Н., наконец-то, раскрывает тему, которая ранее у него только проскальзывала — в романе «Две ложки и тупой нож» и повести «Каждый помнит по-своему». Тему того, как люди приходят к своим убеждениям и на что они готовы ради защиты этих убеждений.
Сюжет «Кайдзю наступает…» — история старых друзей, которые исполняют мечту детства: приступают к съёмкам первого в России фильма о чудовищном монстре, топчащем город. Кайдзю, олицетворение разрушительной природы японских островов, не очень-то подходят к нашим реалиям, и выбить средства оказалось не так-то просто. Отпраздновав удачу, друзья берутся за дело. Пока один добывает реквизит и составляет список мест для натурной съёмки, второй, установив софиты и спрятавшись в тени, зорко следит за актёрскими пробами. А за всем этим неотрывно следует камера оператора-хрониста, чьими глазами мы и видим происходящее.
Сюжет фильма был продуман ещё тридцать лет назад, на школьном дворе. Через полвека от «наших дней», в секретных лабораториях, сокрытых под семью станциями метро, кипит работа над новой боевой единицей российской армии. Как чудовище Франкенштейна, кайдзю, помесь гориллы и птеродактиля, собирают из отдельных частей. Он вырывается на свободу и топчет мощение Красной площади и опускает лапу прямо сквозь крышу ГУМа.
Казалось бы, друзья давно знали, как и что должно произойти в фильме; но — то ли тридцать лет не прошли даром, то ли на самом деле так было всегда — их видения сюжета расходятся как лоза: ножка общая, а рога смотрят в разные стороны. Начинается с мелочей: какого цвета лазерные лучи, которые кайдзю испускает из глаз? Есть ли очередь в мавзолей? Кто командует войсками? Сколько уровней у воздушной автодороги? Какой воздушной автодороги, о чём ты? Мы же говорим о будущем, нет? Да, но в этом будущем всё будет не так, а подписывает приказ о нападении император! Император? Император?!
Изначально они почти не различимы в характерах — оба увлечённые, даже нелепые в своём «кайдзю-энтузиазме», часто рассеянные; однако чем дальше, тем больше они расходятся, в конце концов — даже на лексическом уровне. У одного прорезываются имперские интонации, второй выдаёт фразы такие же хаотичные, как и его почти анархическое общество будущего.
Чем дальше, тем больше. Маленькие тени крадутся вслед за рассорившимися друзьями: призраки их сюжетов. Маршируют солдатики; то двухголовый, то одноголовый кайдзю извергает пламя и лёд; взлетают линкоры имперского ВКФ; над демонстрацией в защиту монстра разворачиваются голографические транспаранты. И вскоре тени начинают обретать плоть.
Съёмочная площадка разделяется на два лагеря. Сотрудники заражают этими идеями родственников и друзей. Идеи расползаются дальше, по всему городу. И, кажется, битва за лучшее будущее неизбежна, и остаётся только один вопрос: на чью сторону встанет кайдзю?
Битва случится, но она будет не такой, как все ожидают.
«Кайдзю наступает…» — попытка рефлексии возможного будущего через отражение отражения, через бесстрастное молчаливое наблюдение единственного человека, не вовлечённого в противостояние. Не во всём удачная, местами теряющая темп повествования, эта книга, тем не менее, чуть ли не единственная за последние годы представляет то, что действительно может произойти. Варианты будущего утрированы лишь в малой степени, многое из предложенного действительно возможно (хотя реализуется всегда не то, во что мы верим, конечно). Ни один из вариантов не утопия и не антиутопия, в каждом есть приобретения и потери, чтобы получить что-то, придётся пожертвовать чем-то другим. Поэтому таким яростным становится в конечном итоге противостояние и так цепко держатся люди за свои убеждения: выбрать между хорошим и плохим, на самом деле, нетрудно. Зато сделанный трудный выбор между средним и средним они готовы защищать до конца.
Ощущение наблюдающей камеры поддерживается избыточностью деталей в описаниях, особенно на «стоп-кадрах»; ремарками «наезд», «проводка» и т.п.; но главное — полной бесстрастностью рассказчика. Не давая оценок, он всего лишь фиксирует происходящее.
Для В.Н. оказывается очень важным проследить, как небольшие, кажется, незначимые разногласия могут привести к таким трагедиям, как гражданская война. Как то, что ещё даже не случилось, лишь ещё только возможное будущее уже влияет на настоящее, причём влияние это пагубно. Вот каким вопросом он задаётся: стоит ли лучшее будущее разрушения всего, что у нас есть сейчас? О каком именно времени мы должны думать, где именно мы должны жить? Как далеко заводят наивные детские мечты?
Кайдзю становится олицетворением других сил, но они по-прежнему разрушительны. На чью сторону он бы не встал, возможно, итог один.
Тем не менее, автор показывает читателю возможность ещё одного исхода. Наступает момент, когда количество переходит в качество, и силами одного наблюдателя уже не объять происходящее. Но финальную проводку хроники мы снова видим глазами знакомого оператора. Проходим по улице, мимо витрин и окон ресторанов, рекламных тумб и щитов, и каждая поверхность, мало-мальски способная на отражение, показывает нам странные вещи. Одна, вторая, третья: и вот уже в том, что видит последний герой, открывается истина, до того прячущаяся среди привычных нам вещей. Всё ещё печальнее, чем мы думали: похоже, даже такие, нелучшие варианты «лучшего будущего», нам не светят.

04. Бартер

Брюки опять за что-то зацепились, но в этот раз не выдержали и порвались по шву. Гена не обратил на это внимания, продолжая шаркать по жидкой грязи, заливающейся ему в ботинки, и тащить по земле тяжёлый брезентовый мешок, оставляющий широкий след на раскисшей дороге.

Впереди дорога сворачивала, там же заканчивалась высокая проволочная сетка, тянущаяся по обе стороны, и начиналась плотная промышленная застройка. К мелким ячейкам сетки на обратном пути по традиции прикручивали использованные пропуска — на удачу и скорое возвращение.

Гена добрёл до серых производственных корпусов, слепо глядящих на мир заколоченными, затянутыми плёнкой или просто пустыми окнами. На входе в третий цех ему выписали пропуск на обрывке картонки и выдали к нему скрепку. Внутри здания Гена отыскал свободное место, сел и, развязав мешок, поставил его перед собой, чтобы покупатели могли разглядеть товар: сорок отличных, отборных, полосатых бумбарашек.

Буквально через минуту к нему подошёл коренастый мужик и, пощупав товар, спросил:

— Сколько просишь?

Гене мужик не понравился, и он буркнул, заломив цену:

— Десять за всё.

Мужик поднял брови и уважительно взглянул на продавца:

— Дорого!

— Бумбарашки хороши, — мрачно возразил Гена. читать дальше «04. Бартер»