Всадники Ужаса

Однажды Вампир, Оборотень, Мумия и Зомби собрались на вечеринку. Сели на коней и поехали. И ехали они именно в такой последовательности.
Чума (Завоеватель), Война, Голод и Смерть. Дружная компания, преследующая нас с того дня, как мы осознаём свою смертность. Глашатаи ужаса, проводники страха, у них есть важная функция: их истории приводят нас к катарсису. Мы смотрим своим страхам в лицо и даём им имена. Дать чему-то имя — первый шаг к победе.
Здесь, на этой ветви Дерева Времени растут истории, полные переживания темноты. Их сердцевина — чёрный свет, но всё же это свет. Какими бы они ни были, они всегда говорят вот о чём: есть тайное слово, есть светлая сила, есть будущее и даже у смерти есть слабое место — желая служить самой себе, она лишь помогает жизни идти вперёд.

Ветвь отражений

Раз-два, Фредди заберёт тебя.
Три-четыре, запирайте дверь в квартире.
Пять-шесть, Фредди всех вас хочет съесть.
Семь-восемь, он придёт и разрешения не спросит…

<...а девять-десять так и не случилось и, увы, уже не случится вовек.

Однажды Вампир, Оборотень, Мумия и Зомби собрались на вечеринку. Сели на коней и поехали. И ехали они именно в такой последовательности.
Потому что зомби — это тема не Первого всадника, как могло бы показаться, и уж точно не Второго, и даже не вечного голодного Третьего, а Четвёртого. Это Смерть, забирающая своё. По крайней мере, так было изначально, когда Джордж Ромеро придумал живых мертвецов.

<Фильмы ужасов про живых мертвецов — уже давно отдельный жанр. И все эти фильмы готовы напугать вас тем, что, завернув однажды за угол, вы можете столкнуться с ходячим и агрессивным мертвецом. Все, кроме фильмов Ромеро. Ромеро пугает вас тем, что, завернув однажды за угол и столкнувшись с живым мертвецом, вы можете не узнать его. Фильмы Ромеро тоже включают в сонм фильмов ужасов, хотя в строгом смысле слова они не страшные — не страшные до того момента, до какого это возможно для социальной сатиры.

Ветвь туманов

…Коридор был тёмным, хотя освещение осталось цело, мы специально проверили. Воздух, как наждак, обдирал горло и лёгкие. Металлическая пыль? Она не могла плыть как пух, она бы осела на полу и стенах. Может быть, остатки какого-то газа. Может быть, что-то в вентиляции, неисправные фильтры, пропускающие извне тех маленьких гадких, едва заметных глазу существ, что умирая, остаются висеть в воздухе. Тысячи микроскопических чешуек плавали вокруг, и мы вдыхали их, продвигаясь к цели.
Я шла позади, смотрела одним глазом под ноги, другим по привычке косилась на спину впередиидущей. Сейчас-то свернуть было некуда, но полчаса назад мы пробирались через то, что она назвала лабиринтом. Но я помню, что лабиринты выглядят иначе. В них есть кольца и тупик в центре. Там же было просто нагромождение всего: обломки оборудования, как будто обглоданные гигантском крысой; ветошь, высохшие концентраты, другой мусор, оставшийся неузнанным; грузовые контейнеры, разлетевшиеся по огромному отсеку во время посадки. Теперь они стали стенами и крышами, развалинами убежищ, жилищами тех, чьи имена погребены в изумрудной новой земле. В могилах и ямах, в тине и иле, среди костей животных, которым мы никогда не придумаем названия. Адам в райском саду давал имена тварям живым; Безумный Адам счёл всех тварей вымерших; мы, наследники мёртвых, ночные тени, мы лишены права имятворчества.
Откуда я это знаю?