Конь Красные копыта

Тощий, на удивление долговязый Лэй Сажань впервые появился на улице Ивана Бабушкина апрельским днём, когда последние, самые упорные кучи грязного снега ещё сопротивлялись наступлению весны, а солнце уже намекало им, что пора бы и честь знать. По утрам с уст прохожих ещё срывались облачка пара, а по вечерам вечно молодые обитатели жёлтых малоэтажек собирались у подъездов, пьяные от первого тепла.

Почки набухали, стрелы травы пронзали комья земли, ручьи бежали вдоль обочин и умирали в решётках ливневой канализации.

Сажань растерянно бродил средь весеннего праздника, тщетно взывая к доброте прохожих. Завидев очередного аборигена, он бросался к нему, поднимая фонтанчики грязной воды, и, кланяясь, спрашивал:

— Улиса Ивана Бабус-кинская, позалу-иста!

На что неизменно получал один и тот же ответ: пожатие плечами, невнятный мах рукой и бурчание. На круглоглазых белых лицах он видел тень недовольства, но не понимал, что тому причиной.

Неизвестно, нашёлся ли добрый человек, просветивший беднягу Сажаня об его истинном местонахождении, или тот как-то догадался обо всём сам. Одно точно: цели своей Лэй Сажань достиг, ведь иначе не случилось бы потом всего того, что случилось.

 

До изгнания из Лумумбария сирийские студенты, по слухам, готовили самую вкусную шаурму в городе. И маленький закуток, где эта мистерия свершалась, был популярным местом, и происходило там много чего интересного. Дядюшка Апу (при рождении его нарекли, наверняка, иначе, но тут все звали именно так), тёмный ликом вечный студент смутной национальности, был одним из завсегдатаев шаурмятни. Он частенько сидел рядом с прилавком и дверью в кухню, питаясь запахами, как античный бог, и был готов дать совет по любому поводу и каждому обратившемуся. Лэй Сажань, приобретя на последние средства подношение Дядюшке Апу, дрожа от робости и смятения, тоже задал вопрос: ему очень была нужна работа, где не требовалось ни особых умений, ни знаний русского языка.

Дядюшка, облизывая жир со смуглых пальцев, с сомнением разглядывал наивного первака, прикидывая, может ли тот сгодиться на что-то большее, чем стать безымянной жертвой чёрного рынка труда. Но в конце концов произнёс два загадочных слова: «Ивана Бабушкина».

Дело было в том, что в каждом подвале на улице Ивана Бабушкина выживало по фирме. Ничего законного они не производили и не могли, но зато служили прибежищем для жаждущих работы иностранных студентов. Та толика правды, что была в анекдотах про слепых китайских бабушек, шьющих в подвалах кожаные куртки, приходилась как раз на эти места. Здесь таких, как Сажань, принимали с распростёртыми объятьями, вытирали им слёзы бедности и сопли ностальгии и учили выживать в суровых русских краях. В общем, трудолюбие и умение держать рот на замке (в основном из-за «моя твоя не понимай») в подвальных мануфактурах ценились значительно выше прописки.

Сажаня принял на работу ИП «Жмитюков О.Т.». Олег Тимурович, хмурый сорокапятилетний мужик с ёжиком седых волос и пивным животиком обещал студенту «достойную оплату и хорошие условия труда» и сразу усадил клепать заклёпки. ИП занимался производством кожаных изделий — женских сумок. На каждую устанавливался один из восьми логотипов, вызывающих у покупательниц смутные ассоциации с известными брендами. На стенах висели поплывшие от сырости реплики советских плакатов о вреде алкоголя и буржуинского образа жизни. По полу тёк ручеек. Маленьким, забранным решётками окнам под потолком никто не рассказал, что одна из задач окон, собственно, — пропускать свет. Зато помимо воды в подвале было электричество — три одинокие тусклые лампочки в трёх углах. Четвёртый был всегда тёмен, там хранилась готовая продукция.

Работать полагалось день через два. Поначалу Сажань беспокоился о прогулах в универе, но вскоре убедился, что его отсутствие там мало кто замечает. В отличие от благодетеля Олега Тимуровича, который всегда знал, кто и насколько опоздал, и без сомнений, не дрогнувшей рукой урезал за это зарплату.

На Олега Тимуровича Сажань смотрел как на сурового, но справедливого Судью, всегда и всем воздающего по заслугам. Тех, кто прилежно трудился и уважал старших, он одарял, нерадивых же ленивцев бранил или вовсе изгонял из пошивочного храма.

Тех небольших денег, что скрепя сердце Жмитюков ему выплачивал, Сажаню хватило, чтобы за несколько месяцев немного округлиться в щеках и больше не производить впечатление существа, готового вот-вот протянуть ноги. Нынче в его взгляде даже проскальзывало горделивое выражение, и иногда, шурша банкнотами в кармане, он прогуливался по коридорам общежития, присматриваясь к соотечественницам и выбирая, кого же из них сделать в скором будущем постоянной подругой. Мужчина, обеспеченный средствами, имеет право на женское общество.

 

Одним жарким июльским вечером, вылезая в конце рабочего дня из подвала, Сажань увидел Олега Тимуровича, стоящего поодаль, в тени деревьев. Лёгкая рубашка на благодетеле была расстёгнута до пупа, открывая мохнатую и тоже седую грудь, левой рукой он прижимал к уху мобилу, а правой раздражённо звенел ключами. Динамик у мобилы был отличным, и до Сажаня доносилось бурчание собеседника Жмитюкова. То ли в интонации этого бурчания было дело, то ли в реакции хозяина — его мрачной физиономии и побелевших пальцах, обхвативших телефон, но будто холодный порыв ветра пронёсся по двору, тень упала на дверь подвала, и сердце Сажаня кольнуло дурное предчувствие.

С той поры он стал замечать нехорошие признаки: иногда товар в тёмном углу залёживался дольше обычного, порой материалы не приходили вовремя; в начале августа Олег Тимурович и вовсе отозвал троих работников в сторону, выдал им тонкие конверты с зарплатой и велел больше не приходить.

Корабль фирмы вошёл в море перемен.

Среди работников пошёл слух, что ИП скоро закроют и нужно искать другую работу; говорили будто нашёлся у хозяина злой враг, ненавистник, мечтающий пустить его по миру, отжав рынок сбыта — точки в Медведково и на Спортивной.

Сажань переживал это всё так, будто его собственное дело идёт ко дну. Направляясь на работу, он вглядывался в утренние сумерки, надеясь узреть знаки на светлеющем небе, и оставлял записочки местным духам с просьбами о помощи.

Наступил конец августа, и над Москвой встали грозы. Третьи сутки хлестали ливни, а когда дождь успокаивался, над городом сгущалась такая душная пелена, что и думать было тяжело, не то что дышать.

В такой душный день и случилась та самая история. Олег Тимурович, промокший насквозь, злой как одичавший пёс, ворвался в подвал, хлопнув тяжёлой дверью о стену. За ним в пошивочную просочился юркий молодой человек — невысокий, чернявый, с заострённым носом и золотым передним зубом. Оглядев застывших в изумлении работников, он неумело присвистнул:

— Ну, Тимурыч, ты развернулся. Прям зоопарк у тебя тут!

Жмитюков лишь хмуро взглянул на него, но молодой человек не унимался:

— Сохраниться, значит, хочешь? Спасение утопающих… ну сам знаешь, — и захихикал.

— Знаю, — отрезал Олег Тимурович, доставая бумажник. — Давай, не томи.

Чернявый протянул ему визитку:

— Проверенное средство. Армянское радио рекомендует.

— И откуда ты набрался такого? И я-то уже про армянское радио все анекдоты из башки выкинул, а ты — свежее поколение, чтоб тебя, — поморщился Жмитюков, меняя визитку на деньги. Ни он, ни чернявый работников как будто не замечали. И зря, вот Сажань, например, исподтишка, но с большим любопытством следил за этой сценой.

— Удачи, — вроде бы искренне пожелал молодой человек, оглядел ещё раз подвал, ухмыльнулся и исчез.

Жмитюков минуты две вертел визитку, хмурился и шевелил губами, потом решился:

— Эй ты… — он скользнул взглядом по лицам работников и ткнул пальцем в Сажаня. — Ты. Для тебя есть спецзадача.

Четверть часа Олег Тимурович втолковывал обмеревшему от робости и раздувшемуся от гордости Сажаню суть поручения. Дело было вроде бы простое: требовалось съездить по адресу, найти там одну женщину, вручить ей конверт, забрать то, что она даст, и вернуться до конца рабочего дня. Но Сажань чувствовал: всё это имеет особое значение, важный и таинственный смысл и позволит отвести тучи от благодетеля. И именно ему, Сажаню предстояло спасти Олега Тимуровича и их общее дело!

Жмитюков вручил ему бумажку с адресом и именем, конверт и посмотрел испытывающе:

— Справишься? Ну давай, топай тогда.

Сажань закивал и, кланяясь, удалился из подвала.

 

За год жизни в Москве Сажань научился худо-бедно ориентироваться в ближайших районах, но тут ему был брошен вызов: адрес находился в местах, о которых он раньше и не слышал. По счастью, на бумажке была указана и станция метро; и вот уже Сажаня, зажатого чужими телами, понёс на северо-запад душный электропоезд.

Попасть ему требовалось на станцию, про которую талантливый человек спел: «…на «Беговой» не живут вообще». В определённых кругах репутация у неё была чернейшая.

Там, среди прочей нечисти, на улице Розанова, в доме с серыми стенами и узкими балконами жила старая худуистка Аннет. Сколько ей лет, как давно она поселилась в этом доме, да и вообще в Москве, никто точно не знал. По слухам, за помощью к ней обращались ещё в 50-е, а кто-то даже повторял нелепые байки, будто она приложила руку к уходу Хрущёва. Точно было известно лишь то, что за последние десятилетия Аннет не изменилась совершенно. Ей всегда было вроде как чуть за семьдесят, лицо её, изрезанное морщинами, вызывало безотчётную симпатию. Всяк встречный доверял ей — бабушке божьему одуванчику в цветастом платке поверх редких седых волос и с маленькими ловкими руками, которыми она наверняка закатала не одну банку варенья и связала не один чепчик внукам.

Иногда это доверие выходило людям боком, поскольку своими маленькими ловкими руками Аннет свернула не одну цыплячью шею.

Взмокший и красный Сажань добрался до дома Аннет поздно, поскольку опять спрашивал дорогу у прохожих. К тому же он сильно волновался перед встречей с таинственной помощницей благодетеля. Когда худуистка открыла дверь, он, растерянно моргая, подумал, что ошибся, но заглянув ей в глаза, прочёл там то, чего другие иногда годами не замечали. Тотчас он поклонился, назвал Аннет «айи» и смиренно протянул ей конверт.

— Входи, милок, — пропела она ласково, — негоже на пороге стоять, не для того он, порог-то…

Сажань робко переступил через порог и проник в дом ведьмы.

Для остальных это была маленькая квартирка пожилой женщины — старые книги, старая мебель, старый телевизор с салфеткой на нём, всё именно такое, каким ты ожидаешь его увидеть. Но Сажань заметил тени, прячущиеся по углам и меняющие облик, стоило вглядеться в них повнимательнее. И лики неведомых животных, скрывающиеся в рисунке обоев. И три фигурки — Будды, Ганеши и Рогатого, мерцающие на той самой салфетке. Вроде и есть они там, и нет их.

Аннет смотрела на растерянного Сажаня и качала головой:

— Ох, милый, — сказала она спокойно, — твои б возможности да в дело пустить…

Она прощупала конверт и поджала губы:

— Тут подожди.

Сажань сесть не решился: по старенькому дивану шли волны, а в них мелькали то русалочьи голые груди, то хвосты морских змеев. На потолке плыли золотые и серебряные колесницы, влекомые и конями, и птицами, и драконами, и правили ими и люди, и существа со звериными головами, и кто-то уж совсем невообразимый. На серванте стояла колба, а в ней томилась старая тряпичная кукла с фарфоровой головой. Кукла повернула к нему круглое щекастое лицо, открыла рот и с силой его сомкнула, а потом облизнулась: язык у неё был чёрный.

Сажаню внезапно стало жарко. В голове у него помутилось, и он осел на ковёр, пахнущий фиалками и истекающий молоком и мёдом.

— Вот две бутылки, — услышал он голос как будто издалека и не старушечий вовсе, а молодой, звонкий, говорящий на родном диалекте Сажаня. — Та что с розовенькой бумажкой — для хозяина твоего, а с синенькой — это я тебе морсику сделала на дорогу, а то мокрый ты весь, душно же так, боженьки, душно…

«Спасибо, Гуаньинь, — почему-то подумал Сажань. — Душно же…»

На него будто холодной водой плеснули, он очнулся, поднялся — оказалось, он стоял на коленях, опустив голову на старый ковёр — и подхватил бутылки, чувствуя удивительную бодрость. Старушка улыбалась, глядя на него.

— Не перепутай только, милок, — в её выцветших глазах плясали чёртики.

Дальше — дело ясное: в метро, умирая от духоты и жажды, Сажань открыл поллитровую бутылку с «морсиком» — бледно-красной жидкостью, в которой плавали якобы ягодные хлопья, и осушил её всю до капли и одним махом. После этого люди на рекламных плакатах подмигивали ему всю дорогу, распевали застольные песни на всех языках мира и угрожали перегрызть горло, если он немедленно не запишется, не купит или не воспользуется уникальным предложением.

Сажань вернулся в родной подвал и поразился, какая радостно-рабочая там царила атмосфера. Он не знал, что полчаса назад Олегу Тимуровичу позвонил давний друг Шалва и «оставил заявку» на крупную партию товара. Правда, сделать всё требовалось очень быстро, в драконовские сроки, но всё равно это была лучшая новость за последние недели три.

— Вот бабка! — радостно произнёс Жмитюков, выхватывая бутылку из рук Сажаня и отмахиваясь от него самого. — Даже ещё не выпил эту дрянь, а оно уже действует!

И приложился к бутылке — с бледно-розовой жидкостью, в которой плавали какие-то хлопья.

— Сладко, — довольно зажмурился Олег Тимурович. — Думал, будет на вкус как дерьмо…

Он допил остальное, смял бутылку и бросил её в тёмный угол.

— Ладно, ребятушки, за работу, за работу! — Он чуть ли не руки потирал от радости. — Поработаете сверхурочно, всем заплачу как надо! И пожрать чего-нибудь принесу, сейчас сам сбегаю, гуляем! — Его глаза хитро блеснули. — И ты давай, сынок, деньги-то тоже нужны, а? А?

Сажань, кланяясь, вернулся на рабочее место и оглядел его недоверчиво. Затем поднял глаза и как будто впервые увидел, где находится. Что-то было не так. Вроде и в то же место вернулся, и в другое… не узнать его.

Хлопнула дверь: Жмитюков отправился за обещанным ужином. Сажань от этого звука вздрогнул: тени в подвале будто подёрнулись дымкой. Он неохотно взялся за инструмент.

Правда выяснилась, когда кто-то из работников, изнывая от духоты, решил выйти на минуту из подвала, подышать ночным воздухом. Дверь не открывалась. Наверное, на ней снаружи даже висел замок, тот самый большой, старый навесной замок, на который Олег Тимурович закрывал цех на ночь.

Конечно, никакого ужина он им приносить и не собирался.

Растерянные рабы Жмитюкова несколько минут безуспешно дёргали дверь и вяло обсуждали, что же им делать, но потом покорно вернулись к пошиву подделок. И только Сажань остался стоять у двери, не замечая, что ладони его сжались в кулаки.

В это время он смотрел на знаки, ползущие по металлу: некоторые он узнавал — русские, английские буквы, родные иероглифы, других не понимал. Но все они шептали что-то, а потом оторвались от двери, поплыли по воздуху и приклеились к его лицу. Тут он вскрикнул тихо, бросился к тёмному углу и нашёл там бутылку. Этикетка на ней была какая нужно, розовая, и Сажань засмеялся, потом закрыл лицо руками и заплакал.

Остальные только головами качали, глядя на него, сидящего на полу и что-то бормочущего. Думали, что от духоты бедняга Лэй малость с ума сошёл.

И даже не удивились, когда он всё же поднялся, встал перед ними и вознёс правый кулак к потолку:

— Так нехолосо! — заявил он, указывая левой рукой на запертую дверь. — Мы тозе люди!

Коллеги смотрели на него с изумлением, как будто раньше им и в голову не приходила такая простая мысль. Сажань решил их добить:

— Разве мыи хузе их?! — вопросил он, и в его голосе прозвучала истинная сила. — Посему им мозно, а нам — нет? Нехолосо! Мыи тозе как они!

Кто такие «мы» было вроде понятно, но вот «они» Сажань никак не расшифровал. Но, удивительно, этого и не потребовалось.

Может быть, у каждого запертого в подвале работника были свои представления об «они», а возможно — сегодня все эти бедные люди сошлись в выборе врага. Значения то не имело, главное, что рабы контрафакта внезапно бурно выразили согласие с мнением Сажаня. Оставив ненавистную работу, вскочив на ноги, они переворачивали столы и стулья, разбрасывали материал, смеялись и даже пели.

Размахивая недошитой сумкой как флагом, Сажань топал по столу и тоже пел. Что именно — он не знал сам; знатоки могли бы узнать в этом «Марсельезу», «Интернационал» и «Молдаву» Бедржиха Сметаны, одновременно.

В его сердце звучал небесный гонг, а глазами души он видел тающие стены Нефритового дворца и самого Небесного императора, благосклонно кивающего ему, Сажаню, благословляя на борьбу с угнетателями рабочего класса. Белоснежная окладистая борода Императора и гудящая ваджра в его руке поразили Сажаня настолько, что он свалился со стола. Но тут же вскочил на ноги, издал воинственный клич и повёл своих солдат на бой.

Запертая дверь не стала им препятствием: освободитель явился по оглушительному свисту Сажаня, который раньше свистеть не умел и мог в таком случае издавать лишь жалкое похрюкивание, выпуская слюнку. Металлическая дверь прогнулась от мощного удара, а потом покрылась ржавчиной и рассыпалась рыжей трухой. В ночи, серебристый от лунного света стоял диковинный зверь.

— Красные копыта, мой верный друг! — засмеялся радостно Сажань, бросаясь на волю.Конь Красные копыта

Вскоре воодушевлённые им люди отправились на страшный бой.

Впереди ехал Сажань — на коне с красными копытами и головой китайского дракона. Следом, скандируя «Мы не хуже их! Нам тоже можно!», шло воинство тьмы, света и пограничных территорий.

Казалось бы, сражаться им не с кем, но…

К услугам Аннет прибёг не только Жмитюков. Чернявый молодой человек поделился ценной информацией и с заклятым врагом Олега Тимуровича — ИП «Жлыков О.Б.», обитавшем в точно таком же подвале, на той же улице Ивана Бабушкина, но на три дома севернее.

Жлыков, правда, пылал ненавистью настолько чёрной, что не погнушался, съездил к худуистке сам, а потому получил средство из первых рук, там же его и выпил и теперь лично вёл своё воинство к месту битвы. Выдувая из ноздрей пламя, отхаркивая кислоту, гулко топая железными ногами, Жлыков шёл убивать. За ним по земле стелились обращённые в ядовитых гадов его работники.

Сошлись воины на стройке за Дарвиновским музеем.

В дыму и пламени, прыгая по недостроенным этажам, цепляясь за конструкции кранов, кидаясь плитами и сваями, они крушили друг друга, вбивая в землю по колено, пояс и горло, вырывая кишки, отгрызая головы, жаля и поливая огнём, и никто не мог одержать вверх.

Над местом побоища, раскинув чешуйчатые крылья, парил Князь Тьмы Жлыков О.Б., преследуемый Белым Воином Лэем Сажанем верхом на коне Красные копыта. Сажань метал в дракона молнии, палицы и молоты, Жлыков выдыхал в ответ облака кислоты, ледяной холод или обжигающее пламя.

Казалось, всё это могло ещё длится и длится, но занялся рассвет, и где-то в Подмосковье петух прокричал в третий раз, и наваждение растаяло. На месте эпической битвы, охая и хватаясь за больные места, сидели и лежали растерянные люди. И уже нарастал, приближаясь, вой полицейской сирены.

 

Сажаня так и не нашли. Ни среди пострадавших в то утро, ни потом — в универе или общежитии.

Всезнающий Дядюшка Апу долго пересказывал эту историю, расцвечивая всё новыми и страшными подробностями, пока по политическим соображениям сирийских студентов не прикрыли. Дядюшка исчез вместе с шаурмятней, и больше никто его не видел.

ИП «Жмитюков О.Т.» и ИП «Жлыков О.Б.» прикрыли ещё до сирийцев. Жлыкова привлекли за нанесение особо тяжких, Жмитюкова наказали за нарушение условий труда и прочее. Выпутавшись из неприятностей с законом, он начал всё сначала в другом подвале.

Про Аннет рассказывают, что на время она предпочла исчезнуть, а потом переменила облик и переехала к давнему любовнику в его квартиру на Маросейке.

А эхо повести о Сажане и волшебном скакуне меж тем ещё звучит.

Говорят, например, эгрегоры обиделись на Сажаня за такое смешение, пусть и не нарочное, а от неопытности, и теперь ни один не хочет его принимать. Конь Красные копыта остался со своим другом и с тех пор носит его от одной дыры между божественной и человечьей реальностями до другой. То к скандинавам привезёт, то индусам. К китайцам бедняга Сажань даже не суётся, боится гнева родных мифожителей.

Иногда, в утреннем тумане, подобно призраку Сонной лощины, Красные копыта с седоком на спине появляется на «улисе Ивана Бабус-кинской», и тогда смельчаки могут увидеть, какой глубокой печалью наполнен взгляд Сажаня и что страшная чёрная печать неприкаянности горит на его челе. Конь ходит туда-сюда по проезжей части, а его хозяин тщетно вглядывается в туман, надеясь найти того, кто укажет ему дорогу.