Старый сумрак

Лунная башняЭто земля воспоминаний, что живут между тьмой и светом, в сумрачной зоне старых сказок и архетипов. Здесь магия по-прежнему жива, и как и раньше она — наше воображение.

Дерево сновидений
Дерево сновидений

В Бездне нет грёз. И я покидаю Бездну.
Я стою на берегу свирепого северного моря, я падаю с тёмной скалы, я слушаю, как прибой лижет застывшую лаву, я иду всеми дорогами и во всех направлениях, и нигде, нигде я не могу найти дома. Но я помню его.
Его воздух — все истории, что были и будут рассказаны; его обитатели видят сны наяву с той поры, как весь остальной мир родился из одной искры; от него начинаются все пути и к нему они должны вести.
Вокруг меня сумрачный лес, и зелёные холмы, и подземных ходы под холмами. И дорога, что тролли сложили из кусков скал, и лунная равнина, где снег не тает в июле, и фьорды, полные криков чаек и солёной воды. И влажные леса, и духи животных, крадущиеся в тенях, и легенды о сотворении мира из первой крови. И утки, ныряющие на дно морское, и крапивник, ставший царём птиц, и конец октября, открывающий сезон охоты.
Я обитатель Преддверья, земли полузабытых вещей, возвращающихся к нам во снах. И я снова грежу о доме.

Ветвь Адаптаций

Ветвь четырёх пятых

Ветвь Кубика

Ветвь старого сумрака

Пэк оставался последним, кому удавалось сохранять изначальную форму, что было даже иронично, ведь он слыл мастером глэмора. Остальные плыли от одной метаморфозы к другой. Слишком нестабильным было место их изгнания, но они хоть не сгинули в черноте, которую люди называют смертью.
Царица тоже казалась неизменной, но таковой не была. Она выбрала себе постоянный облик — смуглой, черноволосой красавицы с пронзительно зелёными глазами и кроваво-красными крыльями, и четыре мага удерживали его.
Пэк сидел в дворцовой тюрьме очень давно, ему уже не верилось, что когда-то всё было иначе. «Когда-то» — это до того, как царица уничтожила весь его род, а самого Пэка оставила в живых, сочтя самым слабым и податливым.
Он и был таким, чего скрывать. Слишком много времени проводил с людьми, наверное, но как же иначе: он был не только мастером глэмора, но и музой. Рассказывал людям истории о маленьком народце.
Каждый человеческий век, в годовщину их изгнания, он видел из окна, как царица выходила к подданным и повторяла: настанет день, придёт посредник, что придумает им новую форму. С его помощью они преодолеют границу, вернутся в мир людей и зальют его алой кровью…

…Зоя оказалась не такой, как думалось Нелли. Кондиционер пашет на износ, за стёклами плавится июль, а от ведьмы исходит прохлада. Лицо спокойное, макияжа нет, ногти стрижены коротко, никаких украшений. Всех странностей — тату-спираль на левой руке.
Зоя выслушала её: вся жизнь, мол, наперекосяк, будто где-то свернула не туда. Ведьма прикрыла глаза, а потом вспыхнула спираль — оказалась не татуировкой вовсе.
— Есть место… — тихо сказала Зоя. — Доберёшься — исправишь всё…

— Да, — отвечает Нина, будто просыпаясь. Её замершая было рука, снова принимается поглаживать живот. — Изредка я думаю, что возможно и заснула тогда, может быть, замёрзла. Я знаю, что это вовсе не так, конечно, знаю. Но это интересная мысль. Когда я думаю её, я как будто приближаюсь к разгадке того, что бывает потом, после… И я ведь помню, как мы шли, как ходила вдоль рельсов, потом, видимо, пришёл поезд, но этого момента я не помню. Только уже то, как мы сидим в дизеле, там нет ни света, ни отопления, мне всё ещё холодно, но я возвращаюсь домой. Кто знает, что произошло там, в этих провалах в моих воспоминаниях.
Видимо, это финал её истории. Люди вокруг начинают слегка ёрзать, поскрипывают стулья, шуршат блокноты, ручки и карандаши тихо скребут бумагу. Мы записываем наши ощущения от её рассказа. Я тоже должна писать, но у меня есть только два слова: «Потом бывает», — дальше я бессмысленно чиркаю карандашом, пока линии не складываются в рельсы и какое-то подобие сугроба. Возможно, это вовсе не сугроб, а уснувший человек, которого уже занесло снегом. Хотя вряд ли…

«Мой» выход из Аида до сих пор открыт в районе канала Грибоедова, во дворах — напротив здания Ассигнационного банка, прямо там, где раньше была ксерокопирочная. Студенты бегали туда так часто, что их бесшабашные эманации прожгли и асфальт, и Мембрану, расчистив дорогу и мне.
Я дожидалась своего шанса с тех пор, как муж перестал возвращаться. Раньше, проведя наверху очередную человеческую жизнь, он спускался знакомой дорогой во тьму, и мы какое-то время бродили рука об руку по Елисейским полям. Потом мужа снова призывали наверх, я ждала его возвращения… Елисейские поля, призыв, возвращение, Елисейские поля.
Однажды цикл прервался. Поначалу я думала, что в этот раз муж родился тем ещё долгожителем, но потом заметила: не возвращается не только он, но и многие другие. Постепенно Аид опустел, человеческие души больше не спускались в него, и там остались только те, кому новая жизнь не светила. То есть такие же, как я.
Все они бродили в пустоте и тишине, не зная, что же теперь делать. А я решила поддержать семейную традицию: если муж не может спуститься за мной, так я поднимусь к нему и в этот раз дойду до конца, до самого верха. И стала искать выход.
Но, оказалось, Мембрана за последние века так уплотнилась, что все прорехи в ней давно заросли, и мне оставалось уповать лишь на счастливый случай…

Тысяча лет — не шутка, две трети жизни минуло, но осталось ещё немало. Каждый из её сородичей сам решал, как потратить своё время; кто-то прятался в городах, надевая маску и выходя по ночам на охоту; кто-то спал слишком глубоким сном в древних убежищах в надежде дождаться начала нового временного цикла. Кто-то вышел к людям и признался в своей сути. И были те, кто всё ещё верил в старую правду, в древнее предназначение и пытался приносить пользу, как мог. Лидия выбрала тихую жизнь, сожаление об ушедшем, роль живой памяти для людей, чей век всегда был намного короче её собственного.

Ветвь воображения

…По литре у меня была стабильная тройка, но ею я даже гордился: школьные сочинения — не та тема, за которую люди становятся пушкиными и толстоевскими, других столь же известных авторов я тогда не знал. В школьные учебники я планировал попасть другим способом и, сидя на задней парте, писал душещипательные истории Одиночки — главного героя моего тогдашнего времени.
У Одиночки были один глаз, шрам в пол лица, катана и тёмное прошлое. В детстве у него убили родителей, сестру и всех соседей по деревне, поэтому бедняге пришлось стать ниндзя. Уверен, вы слышали о таких историях. Они всегда заканчиваются плохо. Вот и я знал, что однажды Одиночка падёт в неравной схватке с легионами тьмы, но до этого его ждали невероятные приключения.
Жаль, впоследствии при моих многочисленных скитаниях по съёмным квартирам те истории потерялись, канули среди обёрточной бумаги и обрезков шпагата. Я вспоминал «одиночковый период» со светлой грустью, потому что тогда я был ребёнком и был счастлив.
Одиночка прожил со мной добрых пять лет, мужая и развиваясь, а потом в одну прекрасную ночь мы с ним попрощались навсегда. В ту ночь я первый раз влюбился по-настоящему; наверное, стоило выбрать девчонку, которая бы не стала советовать мне идти в бандюки. …Или наоборот, может быть, стоило её послушать? Забить на странные мечты и стать нормальным, глядишь, был бы сейчас менеджером самого среднего звена и точно бы знал, что меня ждёт завтра…