Тело. Движение и воображение. §2. Часть 3

Общее поле, которое создаётся и поддерживается во взаимодействии с другим, организуется с помощью мемов; информационное пространство, видимо, в чём-то похоже на «первичный бульон», на древнее море, в котором кусочки информации перемещаются туда-сюда и организуются в более сложные композиты. Поскольку каждая интерпретация мема уникальна и индивидуальна, мы понимаем друг друга за счёт того, что интерпретация сохраняет структуру при возможности гибкой замены элементов. Эта структура — то общее, к чему отсылает каждая итерация мема, в конце концов возвращает нас к чему-то давнему, древнему и понятному для как можно большего числа членов группы. Это то, что мы часто называем мифом.

Мифы — наш общий продукт и универсальный язык, через который мы не просто общаемся; через общий миф мы опознаём «своих», выходцев из одного племени, братьев по крови.

«Уточки первичны»: самый древний из общих мифов Евразии — миф об утках, ныряющих на дно моря, чтобы достать горсть земли и создать сушу. Мы, народы Евразии, «братья по уточкам». А ещё есть наш местный общий миф — о братьях-близнецах; миф, перепетый на сотни ладов, но братьев всегда двое, и в конце один убивает другого, чтобы создать из его тела… ну, создать что-то важное.

Мифы — продукт социальности, но они и то, что эту социальность создаёт и поддерживает, без общих мифов невозможно общество, и «общественная идея», о которой столько говорят, является мифом, разделяемым всеми членами этого общества без исключения. Тот, кто не разделяет, в конце концов, перемещается в другую группу, в такую, миф которой ему больше подходит.

Общество, не имеющее общего мифа, перестаёт быть обществом и становится случайным набором индивидов, связанных только стечением обстоятельств.

Миф — порождение и продолжение племени как социальной общности; это не просто попытка объяснения окружающего мира, ответ на вопросы, которые неизбежно возникают у разумного существа, осознающего самого себя (три главных вопроса: почему мы отличаемся от всех остальных живых существ? почему мы умираем? что происходит после смерти?); это объяснение, которое должно быть, одновременно, и разделено другими, и принадлежать самому человеку.

«…соединение чувственности и рассудка (если пользоваться терминами Канта), соединение физического и психического (говоря словами Декарта), означающего и означаемого и т.д. — всё это было бы невозможным без чего-то третьего, без совокупности условий или правил соединения. Любое такое соединение возможно только в социальном явлении или в деятельности социального существа. [Иными словами, кроме серы и ртути всегда нужна ещё и соль — О.Т.]

…Каждый из нас в любой момент времени может иметь в себе весь набор описанных выше состояний, всю эту «разбегающуюся вселенную». Когда же возникает несоответствие между степенью «реальности» предмета и степенью его «семиотичности», человек начинает смотреть на мир более субъективно (менее «семиотично»), и тогда он, во-первых, уже не может разделить свой взгляд с другими, а во-вторых, начинает одушевлять этот мир, наделять его продуктами своего воображения. Чем более субъективен взгляд, тем больше человек привносит в мир от самого себя — это ведь простая и общеизвестная мысль, вот только добраться до неё было очень нелегко.

Здесь получает обоснование и ещё одна очень простая идея: чем ближе мы к объекту, тем мы дальше от него. Наша познавательная деятельность направлена на объект, но он при нашем приближении становится всё более и более сознательным, всё более реально-идеальным. Чем пристальней мы смотрим на мир, тем больше отражаемся в нём (однако отражаемся по объективным законам сознания/мира!). Именно в этом ключе только и следует понимать старую идею о том, что первобытный человек был гораздо ближе к самим вещам, чем вы сейчас. Ведь эта идея, как теперь становится ясным, верна только наполовину: и ближе к вещам, и одновременно значительно дальше от них был первобытный человек. К тому же это были ещё не совсем вещи…»

«Психосемиотика телесности» (под общ. ред. и с предисл. И. В. Журавлёва, Е. С. Никитиной. Изд. 2-е)

Вот то, что мы часто называем мифологическим сознанием. Не все до конца понимают, что первобытный человек не придумывал мифы, сказки, богов, духов и так далее. Он жил среди этого. Другой картины мира просто не существовало. И изменилось это вовсе не с окончанием неолита. Мифологическое сознание преобладало ещё в Средневековье, и перемены стали происходить лишь с началом того, что мы называем Ренессансом. Сегодня мы можем переключаться между мифологическим сознанием и научным. Но только потому, что нам вообще есть между чем переключаться. При этом, если мы не умеем пользоваться этой способностью к переключению сознательно, мы не застрахованы от внезапного провала в мифологическое сознание, например, в случае опасности или слишком высокой степени неопределённости ситуации. Происходит это потому, что мифологическое сознание — состояние по умолчанию. Мы получаем альтернативу ему только с возрастом, сознание маленьких детей же во многом подобно сознанию первобытного человека. Они не «придумывают», «воображают» или «притворяются», они действительно живут среди того, что создано их воображением.

Взрослый человек тоже так может, если захочет. Но только осознанное применение этой способности даёт гарантию адекватной реакции на ситуацию и окружающий мир и, в конце концов, безопасности.

Если сознательно мы можем переключаться между двумя «режимами», то наше подсознание мифологично в принципе, другого состояния оно не знает. Живущие и процветающие в нём химеры действительно могут быть опасны, если вы никогда не набирались смелости взглянуть им в глаза, если вы не знаете, что за тени бродят по ландшафтам вашей внутренней бездны, если вы заперли их за стеной, через которую они всегда проникают. Просто, если вы не желаете их знать, они проникают в ваше сознание без вашего ведома.

В общем, если вы исключили из вашей картины мира вашу собственную мифологию, если ваш мир прост и понятен, линеен и одномерен, то вы не хозяин самому себе, вы лишь так думаете.

«В зависимости от акцента на различных аспектах отношения субъекта и объекта различают последовательные уточнения картины мира.

Классический мир — прост и приятен. В нём объект непосредственно дан субъекту, который волен беспрепятственно изучать и преобразовывать его.

Мир стал неклассическим, когда открылась чуть ли не определяющая роль инструментария («посредника») в формировании представления об объекте. Воздержимся от хрестоматийных примеров квантовой физики. Но заметим, что предмет методологии, в том числе, СМД-методологии* — МЕТОД — именно упомянутый посредник и есть.

Тщательно маркируя границы «посредника», субъект в конце концов видит, что представление об объекте существенно зависит и от его, субъекта самого по себе, внутреннего состояния. Так рождается пост-неклассика; по-новому «преломляется» мир.

***

Таким образом, сегодня в «карту мир» человека приходится включать и своё внутреннее устройство, свой внутренний мир. Внешний и внутренний миры рядополагаются. Такова новая, пост-неклассическая онтология, современное представление об устройстве мира, очередной шаг к единой картине мира

(*Системомыследеятельная методология. Разработка Московского методологического кружка.)

«Психосемиотика телесности» (под общ. ред. и с предисл. И. В. Журавлёва, Е. С. Никитиной. Изд. 2-е)

Формирование собственной интерпретации общего мифологического пространства (так же как формирование собственной интерпретации общего понимания объективного (научного) описания окружающей реальности) не просто жизненно необходимо, оно является потребностью и целью разума. Я люблю повторять, что это то, «зачем мы пришли на эту землю». Формирование своего собственного, ни на что непохожего, уникального компонента и изменение мира посредством этого компонента.

Через этот процесс и появляется и проявляется наблюдатель. Тот, чья уникальная интерпретация общего настолько сильна, что влияет на окружающий мир. Тот, кто пользуется этим не только бессознательно (наблюдатель, очевидно, уже не может не наблюдать; даже закрыв глаза он обращает фокус своего внимания на что-то внутри себя), но и сознательно тоже.

Итак, наблюдатель всегда имеет собственную интерпретацию общих мифов, даже если не отдаёт себе в этом отчёта.

Но что такое миф вообще? Мы все, в общем-то, понимаем значение этого слова, но на самом деле, конкретного определения у него нет. Одна из тех вещей, которую каждый может узнать, но которую очень тяжело объяснить.

«Миф — наиболее загадочная сущность из известных (малоизвестных!) человеку. Затруднительно даже локализовать его в начавшемся разговоре. Миф — где? В культуре? Истории? Цивилизации? Рекламе? Политике? Спорте? Искусстве? СМИ? Социуме? Каждая из этих областей породила тысячи текстов по теме мифа, но они не имеют общей части. Как в «Марсианских хрониках» Бредбери — каждая «экспедиция» даёт новый пейзаж.

***

Миф гетерохронен: он разворачивается в жизненном времени человека (разворачивает жизнь человека?), движет народами, дремлет в веках, переживая сфинксов и пирамиды. А если уж инвестировать ресурс внимания, то, согласитесь — в активы стабильные.

[…]

Наиболее распространено заблуждение, что миф есть дискурс».

«Психосемиотика телесности» (под общ. ред. и с предисл. И. В. Журавлёва, Е. С. Никитиной. Изд. 2-е)

Я чаще всего использую этот термин для обозначения некой устойчивой информационной общности, имеющей очень простую изначальную, очень древнюю структуру, на которую может быть нанизано множество интерпретаций, из которой может расти множество новых ветвей, но которую всё равно можно узнать, как бы она не маскировалась. И узнать её, в принципе, может любой человек.

Не назвать, не указать пальцем, не сказать себе: «Сейчас и здесь происходит ещё одно действие мифа», — для таких вещей нужно иметь интерес к изучению мифа и некоторый опыт. Но узнать — узнать может каждый.

При столкновении с мифом человек реагирует определённым образом. Достаточно часто он может почувствовать, что «им что-то ведёт». Он совершает действия, которые кажутся наиболее верными в предложенных обстоятельствах, следуя связям в «кристаллической решётке» мифа. Но намного чаще миф воспроизводится не в жизни, а в искусстве. В историях, которые мы рассказываем друг другу; чем более мифологична история, тем до большего числа людей она «доходит», большее количество «трогает» и для большего количества «имеет смысл».

Это практически невозможно повторить нарочно, но такую историю очень легко воспроизвести, следуя за тем, что мы называем «чутьём творца». Талант — это способность чуять, куда должна повернуть линия. Линия сюжета, траектория кисти, мелодии — не важно, чего именно. Линия. Нить, следующая в лабиринте мифа. Как и самый первый лабиринт, лабиринт мифа обманчиво прост; из него легко найти выход, но опасность лабиринта вовсе не в его запутанности, а в том, куда он уводит, когда вы следуете его простым путём. Самые древние мифы — самые простые, поэтому самые сильные, самые устойчивые и самые опасные.

Им невозможно составить конкуренцию — это всё равно, что конкурировать с Древними Лавкрафта.

«Разработанными до сих пор средствами точных и гуманитарных наук, СМД-методологии, социальной инженерии и т.д. по отдельности не удаётся за редким исключением создать искусственные мифы, сопоставимые по устойчивости и долговечности с мифами, возникшими в социуме без их сознательного участия и прошедшими суровый естественный отбор. Если миф всё-таки «случается», никто не в состоянии припомнить, как это произошло. Почему оказались «долгожителями» те мифы, а не другие, как они функционируют, каким образом воспроизводятся — остаётся неясным. Это является не только технологической, но прежде всего теоретической проблемой».

«Психосемиотика телесности» (под общ. ред. и с предисл. И. В. Журавлёва, Е. С. Никитиной. Изд. 2-е)

Древние Лавкрафта, кстати, — это тоже интерпретация устойчивого и старого мифа.

 

Я убеждена, что все мы рождаемся со способностью чуять мифы и творить собственные; видимо, первое необходимо для нашего выживания, а второе, вообще говоря, является единственным достоверно известным признаком разумности. Разум — это способность создать принципиально новую информацию. И это то единственное, чем мы в самом деле отличается от большинства животных.

Мы рождаемся со способностью к коммуникации с себе подобными, с потенциальной возможностью взрастить в себе разум, и входим в общее поле. Мы формируем в себе внутреннего другого и вступаем в собственную бездну. И вот проходя её, мы возвращаемся к тому, с чего начинали, — к общему полю.

Мы стоим в самом начале Бездны воображения человечества. Ступая на неё вместе, мы можем стать чем-то большим, чем группа, создать собственную реальность и удерживать её сколько потребуется.

В этом нет ничего особо нового. Взять, допустим, закрытые группы аутентичного движения, существующие десятилетиями. Люди, входящие в такую группу, могут встречаться раз в год, но созданная ими и поддерживаемая реальность существует всё это время. Она просто «сворачивается», когда они расходятся, и «разворачивается» вновь, наполняя общее поле.

Однажды созданные связи никуда не деваются. Они могут не функционировать годами. Но они всё ещё там, где и были.

«Миф пронизывает границы. В том числе — границу индивидуальности. Тогда при реконструкции он предстанет перед нами некоторой субъект-объектной композицией. Поэтому фон для полагания мифа должен включать как внутренний мир человека, так и внешний.

[…]

Для функционирования мифа существенно, что есть некоторая область внутреннего мира человека, недоступная непосредственном рефлексивному осознанию, в которой реакции на состояния сознания и события внешнего мира могут задерживаться и накапливаться; она к тому же содержит ряд устойчивых фокусов внимания (архетипов, систем конденсированного опыта), имеющих свойство непосредственно стимулировать человеческую активность.

…Бессознательный опыт индивида вовлекает его в коллективные действия, которые осознаются в виде судьбы, рока и т.д., поддерживают актуализированный тип социальной практики, который приводит его в ту же или иную типовую ситуацию, возбуждающую тот же или иной архетип.»

«Психосемиотика телесности» (под общ. ред. и с предисл. И. В. Журавлёва, Е. С. Никитиной. Изд. 2-е)

Такая группа может не просто воспроизвести миф — сознательно ли или бессознательно, но и сотворить собственную, единую, новую его интерпретацию.

Добавить к двум уже существующим опциям — общей (общечеловеческой, общеиндоевропейской, общей для очень большой человеческой общности) и индивидуальной, групповую. Назовём это макро-, микро- и мезоуровнями интерпретации.

Вы испытывали когда-либо чувство принадлежности к группе? К семье, дружеской компании, кружку по интересам, корпорации, нации? Это крайне важное и приятно чувство, мы социальные создания, нам это важно. Все эти группы, малые или большие, безусловно, ощущаются нами по-разному и по-разному удовлетворяют потребность в социализации.

Члены группы, разделяющей общий кусочек мифологической бездны, — это ещё один вариант, ещё один кусочек этой мозаики, которого, по крайней мере на таком уровне, раньше не было.

«В мифодизайне… тело человека оказывается не только системным переводчиком, но и рабочим инструментом. С одной стороны — телодвижения выполняются осмысленно, с другой стороны — та или иная реакция подсознания на любое телодвижение неизбежна

…В рассматриваемом случае автокоммуникация является невербальной. В её ходе сообщение исходит из индивидуального сознания человека в виде движений тела во внешнем по отношению к сознанию мире и через реакции подсознания на эти движения с задержкой возвращается в сознание же.

***

Если вербальная автокоммуникация — своего рода «роскошь культуры», то невербальная автокоммуникация обеспечивает замыкание траектории мифоморфного процесса, то есть, воспроизводство мифа. А из мифов состоит культура, подобно тому, как вещество состоит из атомов. Распад мифов означал бы её конец. Таким образом, невербальная автокоммуникация относится к базовым процессам культуры».

«Психосемиотика телесности» (под общ. ред. и с предисл. И. В. Журавлёва, Е. С. Никитиной. Изд. 2-е)

Способность к групповому мифодизайну развивает способность к индивидуальной интерпретации мифов, и наоборот. Всё «прокачивает этот скилл» и в конечном счёте ведёт к тому, что, работая на поле собственной Бездны, мы обретаем самостоятельность.

Мы обретаем свободу воли.

«Обращение к внутренним ценностям противостоит стандартизации, навязываемой нам глобально. Осуществление в массовом масштабе собственного образа жизни, своего личного мифа выводит за пределы эпохи глобализации. Выход нельзя осуществить коллективно, «за компанию» всей страной, группой, микрорайоном. Он требует индивидуальной внутренней работы. Вариативность, экземплификация персональных мифов (персональных миров!) сохраняет разнообразие в социуме. Таков путь транс-глобализации, ведущий в пост-прагматическое общество.

[…]

Новая общественная практика обещает быть экономически состоятельной. Личность, свободно организующая собственный образ жизни, способна наиболее полно проявить свой внутренний (в частности, креативный) потенциал (что уже понято современными западными теоретиками «человеческого капитала»). В мире возникает «многоукладность» идеологий. Следование новой моде — личное дело каждого. В частности, этим она отличается от идеологий прошлого с их фундаментальным посылом «сделать основную массу членов общества (желательно всех) неспособной к самостоятельному объективному пониманию явлений реальности, позволяя им в этом отношении лишь то, что необходимо и достаточно для исполнениями ими их социальных функций».

«Психосемиотика телесности» (под общ. ред. и с предисл. И. В. Журавлёва, Е. С. Никитиной. Изд. 2-е)

И всё это — все эти изменения в концепциях понимания телесности, отношений с миром, с самим собой, с общим информационным полем и т.д., всё это не просто современные тенденции, это результат работы эволюции. Ибо эволюция человеческого вида — эволюция разума, эволюция сознания, продолжается.

И во многом она выражается в попытках давать всё новые и новые интерпретации вещам, которые останутся для нас неизменными, пока мы живые и мы люди.

«Архетипическое содержание выражает себя, прежде всего посредством метафор. Если такое содержание говорит о солнце и отождествляет с ним льва, короля, клад золота, охраняемым драконом, или силу, способствующую жизни и здоровью человека, то это ни одно и ни другое, но неизвестное, которое находит более или менее адекватное выражение во всех этих сравнениях и тем не менее — к нескончаемой досаде интеллекта — остаётся неизвестным, и его невозможно подвести под формулу. По этой причине научный интеллект всегда склонен к важничанью своей просвещённостью в надежде изгнать этот призрак раз и навсегда. Назывались ли эти попытки эвгемеризмом, христианской апологетикой, просветительством в узком смысле или позитивизмом, за этим всегда скрывался миф в новом и приводящем в замешательство облаченьи, миф, который, следуя древнему и почтенному образцу, объявлял себя конечной истиной. На самом деле мы никогда не сможем законно ограничить выход нашего архетипического основания, если не готовы поплатиться за это неврозом, равно как и не можем отделаться от нашего тела и его органов, не совершив самоубийства. Но если мы не можем устранить архетипы или же обезвредить их, то на каждой новой ступени, достигнутой цивилизацией в дифференциации сознания, мы сталкиваемся с задачей поиска новой интерпретации, приемлемой для данной ступени, с тем чтобы связать все ещё существующую в нас жизнь прошлого с жизнью настоящего, которая угрожает ускользнуть от этого. Если же такое связывание не происходит, возникает разновидность сознания, более не ориентированного на прошлое, сознания, беспомощно уступающего любому виду внушения и фактически восприимчивого к психическим эпидемиям. С потерей прошлого настоящее утрачивает своё значение, ценность и способность к переоценке; то же происходит и со спасителем, ведь спаситель сам по себе либо лишён значения, либо же возникает из лишённой значения вещи. Снова и снова в «метаморфозах богов» он возникает как пророк или первенец нового поколения, причём неожиданно появляется в самых невероятных местах (возникая из камня, Дерева, борозды, воды и т.п.) и в двусмысленной форме (мальчик-с-пальчик, карлик, младенец, животное и т.д.).»

К.Г. Юнг «Трикстер»

Наше будущее — это мир собственных мифов. Будущее, идущее за ним, — новый этап мифологического сознания, когда образы нашего воображения будут ходить рядом с нами по-настоящему (что бы это слово ни значило).

 

 

раньше | к оглавлению | дальше