Тело. Движение и воображение. §2. Часть 2

Менее подконтрольное я буду называть существующим внешним миром (в отличие от непознанного внешнего мира, могущего пребывать в абсолютно любом состоянии вплоть до хаоса или что там было, предшествующего созданию вселенной), более подконтрольное — мной, моим телом.

«Тело, полностью подчинённое субъекту, есть универсальный зонд и должно сознаваться лишь на уровне своих границ, разделяющих мир и субъекта, вернее, именно своими границами, уподобляющимися границам мира. Поскольку внешняя реальность может себя обнаружить лишь через воздействие на меня, моё тело, то именно происходящие в нём изменения я интерпретирую как факт внешнего мира

«Психосемиотика телесности» (под общ. ред. и с предисл. И. В. Журавлёва, Е. С. Никитиной. Изд. 2-е)

Эта простая фраза означает очень многое. Внешняя реальность существует для нас лишь потому, что влияет на состояние нашего тела. Мы познаём всё сущее через изменения в нас самих. Да, это всё та же мысль, что лишь через танец взаимодействия мы познаём мир, но давайте вдумаемся в это до конца, до самого конца: мир для нас существует ровно настолько, насколько мы его сознаём (познаём), познаём мы его настолько, насколько ощущаем взаимодействие через изменения в теле, изменения, происходящие в нашем теле, создают для нас мир, в котором мы существует.

Изменения, происходящие в нашем теле, создают для нас мир.

Мы создаём мир, познавая его через изменения. Мы создаём мир, наблюдая за ним.

Это всё та же история об эффекте наблюдателя, но уже рассмотренная не с научной точки зрения. Это даже не философия. Это то, что стоит выше всех каналов объяснения мира, то, что было до них и будет после них, когда мы пройдём текущий этап развития.

Мы создаём мир, наблюдая его.

Мир существует в полной мере, пока есть тот, кто может его наблюдать.

«Наиболее важная особенность, позволяющая зонду «сворачиваться», — это его контролируемость, отсутствие «непредсказанных» изменений. В соответствии с наиболее фундаментальной интуицией инерции с зондом не должно происходить никаких самопроизвольных изменений — он должен быть механическим, мёртвым проводником активности субъекта. …

С этой точки зрения познание может идти только одним способом: через превращение жизни в мёртвый, расчленяемый объект, ибо лишь таким образом его можно превратить в зонд. Понятое — значит включённое в границы субъекта, усвоенное. Эта особенность заставляет учёного, строящего специфический зонд — научное знание — использовать принцип объективации…

Иными словами, понятной, т.е предсказанной, может быть только механическая природа, а собственно субъективное, представляющее собой сердцевину и сущность человека, не может получить статуса понятности. Когда я говорю: «Я понял, что происходит, я знаю это, я понимаю этого человека», — я подразумеваю, что могу предсказать развитие событий. Когда мать говорит о своём повзрослевшем ребёнке: «Он стал как чужой», — то она хочет сказать, что он перестал ей подчиняться и следовать её указаниям. Когда психиатр или психолог создаёт ту или иную «классификацию типов личности», он прежде всего стремится упорядочить непонятное, непредсказуемое, сведя очевидную невыводимость индивидуальных поступков к более или менее ограниченному набору стереотипных паттернов. В этом смысле понять всегда означает нивелировать подлинную субъективность, и можно довольно уверенно полагать, что подобная попытка «понимания», несмотря на её очевидную феноменологическую убедительность, не может в принципе привести ни к какому пониманию. Я ни в коей степени не призываю свести психологию к бессмысленным и мутным рассуждениям о «несказанном» и «невыразимом», но хочу лишь подчеркнуть как принципиальную невозможность объективного понимания субъективности, так и принципиальную невозможность иного понимания. В этом случае мы, видимо, обречены совершать шаги, приводящие нас к утрате искомого, это необходимое свойство мышления, ибо только неживое и может быть усвоено, и единственным выходом психологии в этом случае может быть постоянная рефлексия ограниченности её выводов».

«Психосемиотика телесности» (под общ. ред. и с предисл. И. В. Журавлёва, Е. С. Никитиной. Изд. 2-е)

В конце нашего детского квеста по познанию и присвоению мира в любом случае остаётся просто смириться с тем, что всё живое непредсказуемо и даже самый примитивный организм может повести себя неожиданным образом (хотя, чем более он примитивен, тем меньше вероятность неожиданности), что уж говорить о людях. Люди непредсказуемы. Всё, что можно тут поделать, — принять это.

«Становясь «своим», внешний мир начинает терять свою плотность, растворяясь в субъекте, продвигающем свою границы вовне. Близкий мне мир внешних вещей постепенно начинает исчезать, я перестаю замечать, слышать и ощущать конструкцию моего жилища, родного города, знакомые запахи и звуки, удобную и привычную одежду и даже других, но знакомых и привычных мне людей и т.п. Этот привычный мир, образующий своего рода сложное тело, пронизан чувством причастности, «теплоты», и человек, теряющий в нём свою плотность, может вдруг её обнаружить при резком изменении окружения. Попав в новые условия быта, столкнувшись с резкими переменами, он испытывает «культурный шок», со страхом и удивлением обнаруживая забытую невыносимую плотность бытия. Размерность субъектности резко сокращается, а в мире объектов появляются, казалось бы, уже давно исчезнувшие вещи, неудобные детали, непривычные отношения, создающие ощущение враждебного, непослушного, «чужого».

Наиболее чётким критерием освоенности, сворачивания в устойчивый конструкт служит само исчезновение феномена, которым я начинаю пользоваться, не испытывая никаких затруднений, и само существование которого становится для меня неявным.»

«Психосемиотика телесности» (под общ. ред. и с предисл. И. В. Журавлёва, Е. С. Никитиной. Изд. 2-е)

И эта реакция на чужое окружение, на изменившиеся условия объясняется проявлением инстинкта выживания. Даже близкие люди всегда остаются не до конца понятыми, даже для них в наших глазах возможно непредсказуемое поведение. «Чужое» же непредсказуемо в ещё большей степени и автоматически в первую очередь трактуется как потенциально опасное, а значит, требующее повышенного внимания, осторожности и аккуратности.

Вот первое, что мы всегда знаем о другом (о чужом), — он потенциально опасен.

Этим инстинктом мы должны бы руководствоваться в своей жизни каждый её миг, но это не совсем так. Мы осторожны — и мы любопытны. Это связано с тем, что в процессе эволюции наш вид, становясь разумным, был вынужден сохранять детские черты. Вынужден… Эволюция сделала нам подарок в виде неотении, и, возможно, без неё, без сохранения любопытства, жажды познания, доверчивости, стремления к исследованиям и, что особенно важно, к игре, разум в принципе невозможен. А все эти качества практически несвойственны взрослым особям. Но они свойственны нам, нашим ближайшим родственникам — человекообразным обезьянам, слоновьим, китообразным, некоторым птицам и домашним животным, которые были нашими компаньонами многие тысячелетия.

Собакам, например, также свойственны многие черты, которые есть у волчат, но отсутствуют у взрослых волков; кошки общаются со своими хозяевами с помощью той же сигнальной системы, к которой они прибегали для общения со своей матерью, будучи котятами; мы распространяем неотению на всё, что становится нашим.

Поэтому другой для нас не всегда в первую голову опасен; намного чаще он нам любопытен. Другой — это потенциальная возможность узнать что-то про самого себя, узнать — и включить это в свои границы.

Прежде чем мы научимся чему-то ещё, мы будет узнавать себя, глядя в зеркало, которым будет для нас другой.

«Понимание сознательного Я не как истинного субъекта позволяет пересмотреть декартовское доказательство онтологии субъекта. Для Декарта субъект — прежде всего рациональный субъект: Я есть Я мыслящее. …Истинность или ложность моих ощущений не имеет принципиального значения, доказательством является сам факт ощущения безотносительно к проблеме истинности — кто-то ведь всё равно должен испытывать ложные ощущения, или, в терминологии Декарта, ubi cogito — ibi sum (где мыслю — там и существую). Если признать, что место чувствования или место cogito это не место субъекта, а место его столкновения с иным, место его превращения в иное, лишь в виде которого оно может замутиться, утратив прозрачность, то более точным было бы утверждение, что Я как истинный субъект существую там, где не мыслю, или я есть там, где меня нет».

«Психосемиотика телесности» (под общ. ред. и с предисл. И. В. Журавлёва, Е. С. Никитиной. Изд. 2-е)

То есть мы существует только во взаимодействии с чем-то или кем-то, отделяя себя от партнёра по взаимодействию. Мы существуем постольку, поскольку соприкасаемся с чем-то ещё. И так, через взаимодействие, через наблюдение мы непрерывно создаём не только мир, но и самих себя.

Сломано много копий, как я уже говорила, в дискуссиях о том, познаваем ли другой в принципе. Очевидно, что до конца — никогда. Другой человек, если он остаётся человеком, не будет управляем и прозрачен никогда. Но парадокс в том, что мы этого и не хотим.

Другой нужен не для того, чтобы мы познали его, он нужен для того, чтобы мы узнали себя.

«Если бы мы не могли иметь дело с предметами в пространстве (а значит, у нас не было бы и тела), то мы не обладали бы и самосознанием.

…Но если наше тело должно постепенно выделиться из предметного мира, то это значит, что оно само должно стать объектом, который можно передать другому. Тело, разделяемое другими, как и любой объект; это — неожиданное подтверждение мысли П. Стронсона о том, что мы не обладали бы никакими внутренними состояниями, если бы не могли приписывать их другим. Наше тело всегда есть общественное тело; чтобы быть «индивидуальным» и «реальным», оно должно быть идеальным (т.е. введённым в общественное сознание, общественным), а идеальное тело появляется исключительно в обращении к другому и как предмет, который можно воспроизвести для другого. Иными словами, для появления идеального тела необходима работа семиотического механизма, механизма децентрации. Это, в свою очередь, означает, что децентрация есть не только удаление от тела, но в равной степени и приближение к нему.»

«Психосемиотика телесности» (под общ. ред. и с предисл. И. В. Журавлёва, Е. С. Никитиной. Изд. 2-е)

Другой нужен нам для того, чтобы мы создали с ним общее пространство и внутри этого пространства отделили себя от него. Это общее пространство возможно потому, что другой отличается от феноменов природы прежде всего тем, что сам познаёт в ответ.

Единственный из всех, он отвечает нам, когда мы тянем к нему фокус своего наблюдения. Он наблюдает нас, и тогда мы начинаем существовать в полной мере.

Будучи наблюдаемыми, мы становимся наблюдателями.

«Первоначально объекты не выделены, не обособлены от совокупности действий, которые по отношению к ним можно осуществить, т.е. объекты привязаны к наглядной ситуации. Это ситуация центрации, или ассимиляции объекта схемами действия. Что происходит дальше? Объект постепенно начинает уходить из наглядной ситуации. А стало быть, происходит его идеализация. Но никаких объектов, кроме идеальных, на самом деле не существует! Это очень важная и трудная вещь. Обособившийся объект, объект, который обрёл субстанциальность, т.е. может осознаваться нами как имеющий самостоятельное по отношению к нам существование (как постоянный в пространстве и во времени), тем самым (т.е. актом своего обособления) идеализируется, превращается в идеальный объект. Это — механизм удвоения мира. Мир удваивается тогда, когда объект начинает убегать из наглядной ситуации; так возникает сознание как сфера идеальных (казалось бы) объектов.

…когда объект обретает субстанциальность, он становится идеальным, но только так он и может стать реальным, т.е. стать частью предметного мира. Семиотический механизм обеспечивает разделение идеального и реального, однако такое разделение есть одновременно достижение их тождественности. Мы не могли бы иметь дело с объектами, если бы они не были удвоены, т.е. осознаны нами, переведены в общественное сознание при помощи семиотических средств (и поэтому сознание всегда предметно). Но это значит, что наше индивидуальное сознание есть всегда общественное сознание; индивидуальное и общественное так же тождественны, как тождественны реальное и идеальное.

…Удваиваясь, объект становится общественно осознанным. Без такого удвоения объекта невозможно было бы сознание, но точно также было бы невозможным и раздвоение самого индивида, т.е. появление самосознания. Значит, мы обладаем индивидуальным самосознанием только потому, что мы так же раздвоены в самих себе, как удвоен для нас мир.»

«Психосемиотика телесности» (под общ. ред. и с предисл. И. В. Журавлёва, Е. С. Никитиной. Изд. 2-е)

Здесь и находятся корни утверждения, что разум — это не индивидуальная вещь. Разум не принадлежит никому в отдельности. Разум — понятие общественное.

Разум — это поле, попадая в которое живое существо меняется. Перемены тем больше, чем больше потенциал. Люди с помощью этого поля, очевидно, способны достигнуть большего в плане развития, чем их домашние животные (ладно, мы любим шутить, что не все люди разумны, но это всё-таки не так; потенциально — все), благодаря строению нашего физического тела — его ЦНС, в первую очередь. Но, как я уже говорила, животные, живущие рядом с человеком, тоже подвержены воздействию этого поля. Мы реально меняем всё, к чему прикасаемся, и именно для этого мы и существуем.

Очевидно, что воздействие общего поля наиболее важно в момент формирования сознания, дальше — с определённого возраста и на определённом этапе развития, человек может существовать и отдельно, не теряя уже приобретённого.

Это возможно, поскольку «другой» — это не только другой человек, но и тот «другой», который формируется в сознании человека в процессе взросления. Т.е. в процессе развития сознание ребёнка начинает наблюдать само себя, и вот тогда разум набирает полную силу. Мы существуем для самих себя потому, что внутри нас есть идеальный другой, для которого мы существуем. Наблюдатель осознаёт самого себя. И наблюдая за самим себя, он изменяет себя, как и любой объект, который попадает в фокус его наблюдения.

Безусловно, формирование этого внутреннего другого невозможно без существования «настоящих» других («внешних») людей, без взаимодействия с ними. Внутренний другой запускается существованием внешних других. Формирование разума запускается другими разумом и только после этого разум уже может поддерживать сам себя.

«…дискретный [здесь в значении «отдельный, выделенный из общего поля бытия, опредмеченный» — прим. О.Т.] другой появляется в нашей предметной картине мира наряду с другими объектами (будучи первым из них), но только как эффект, как иллюзия. И здесь прав Стронсон: мы не могли бы мыслить другого, не могли бы иметь с ним дело, если бы в нашем опыте он не был «локализован» в неком теле, т.е. не обладал бы пространственными характеристикам. Однако так понимаемый другой не присутствует с самого начала. И если по поводу дискретного другого можно сказать, что он имеет «человеческую» (т.е. производную от человеческой способности опредмечивать мир) природу, то о другом как принципе, о другом как способе организации сознания это утверждать уже нельзя. Другой как принцип — не дискретен (и никогда не может таковым стать), он — основа самой возможности любого сознательного опыта, а значит, и условие возможности увидеть что-либо в мире сознательно, т.е. делая этот мир предметным, а опыт о мир — сообщимым в форме сознания».

«Психосемиотика телесности» (под общ. ред. и с предисл. И. В. Журавлёва, Е. С. Никитиной. Изд. 2-е)

Здесь я написала на полях: «Именно это и называется «отражением». Существующий в нашей голове другой, который был там всегда, был там изначально, но активировался при взаимодействии с внешними другими, — это то, что я называю отражением наблюдателя. Отражение — это и наблюдатель, и его отчуждаемая часть, одновременно, это то, с помощью чего можно взаимодействовать с миром, становясь его частью. Мы существуем только во взаимодействии, но, возможно, наше самое важное взаимодействие однажды происходит с нами самими, с той частью сознания, которую мы, как наблюдатели — как разумные существа, способны условно отделить от себя, чтобы начать диалог. Диалог, который продлиться всю нашу жизнь, и даже после смерти может стихнуть не сразу, если мы оставили после себя что-то, что ещё сохраняет наш отпечаток, наше отражение. Этот диалог — это и есть разум:

«Я живу в человеческом мире, смотрю на мир человеческими глазами (и вылезти их этих глаз не могу). И именно в этом мир происходит «представляемая» коммуникация. Но я никогда не смог бы в неё вступить, если бы общение не было самой моей сущностью. Именно это мы и хотели обозначить, вводя странную фигуру «другого как принципа». Значит, социальность должна присутствовать изначально, но именно как внеопытный принцип, а когда и как происходит социальный опыт в мире «дискретных других» нас здесь просто не должно интересовать — ведь, по словам М. Мамардашвили, всё это случайно и абсурдно в своей случайности».

«Психосемиотика телесности» (под общ. ред. и с предисл. И. В. Журавлёва, Е. С. Никитиной. Изд. 2-е)

И пока мы видим, что любое социальное взаимодействие, видимо, накапливаясь и усложняясь, приводит к диалектическому скачку и в новом качестве становится разумом. И поскольку на самом деле диалектический скачок не является выделяемым моментом, а растянут во времени, разум точно так же растянут — и начинается где-то ещё в районе передачи сложных паттернов поведения, первых мемов у высших животных, а заканчивается… где-то далеко в будущем, там, где жизнь продолжает свой бесконечный путь, творя новые земли из хаоса, запуская циклы времени снова и снова.

Наверное.

 

 

раньше | к оглавлению | дальше