Тело. Движение и воображение. §2. Часть 1

Познание этого — эмоциональной и телесной памяти, как в самом себе, так и в других, совсем не такое простое дело, как может показаться. Не только потому, что понимание — редкое умение, или потому, что услышать что бы то ни было тяжело (не только сейчас — из-за возрастающего информационного шума, нет, так было всегда, просто причины были разные), но ещё и потому, что интерпретация воспринимаемого индивидуальна. Интерпретация нагружена.

Даже в самом себе мы чаще видим то, что готовы увидеть, что уж говорить о других людях. Особенно учитывая, что способность постигнуть другого — это вообще спорная вещь. В философии по этому поводу сломано много копий, и далеко не всегда в диспутах, ценность которых лишь в самом споре. Во многом эти рассуждения философов значимы и для практики.

 

Один из основных вопросов в философии телесности: где же проходит граница между мной и другим? Как я вообще понимаю, что я заканчиваюсь на этой линии, этой поверхности, что заставляет меня отделять себя от мира? Каким образом я понимаю, что нечто является внешним по отношению ко мне, а потому может оставить во мне свой отпечаток, изменить меня и, возможно даже, посягнуть на мою целостность и безопасность?

Как и когда формируется навык, который позволяет человеку выделять себя из внешнего мира, воспринимать себя как нечто отдельное и целое? Пока нет доказательств, что животные вообще способны на это, что в их понимании существуют такие феномены как «я» и «внешний мир». Возможно, такой способ восприятия свойственен только разумным и предразумным существам.

«Присутствие и отсутствие матери — это действительно колоссально важный момент для младенческого развития. Если бы мать присутствовала всегда (или почти всегда отсутствовала), то ребёнок не мог бы научиться разделять представляемое и реальное. А поскольку она то присутствует, то отсутствует, у ребёнка потребность то удовлетворяется, то нет, а значит, создаётся предпосылка для опредмечивания потребности. С этим и связан переход к принципу реальности. Если на пути этого перехода возникают какие-то трудности, то формируется психотическая структура: психиотик потом как бы возвращается к этим ранним этапам: он не может дифференцировать своё и чужое, например, свою мысль и слово, слово и вещь, т.е. как бы попадает из мира. В котором есть субъект и объекта, в мир, где субъект и объект перемешаны — и тогда возникают бред и галлюцинации. Но здесь необходимо существенное уточнение.

…ребёнок не различает внешние и внутренние объекты не потому, что он их видит (воспринимая или воображая), но не знает, как один от другого отличить. Вовсе не так, в его мире нет ещё этих объектов, нет разных сфер, внешней и внутренней. Не «видит, но не может различить», а не видит вовсе: его мир, действительно, диффузен, униполярен».

«Психосемиотика телесности» (под общ. ред. и с предисл. И. В. Журавлёва, Е. С. Никитиной. Изд. 2-е)

Т.е. в его мире ещё не произошло разделение на мир собственно и его самого, как объект, обладающий границами и отделённый от мира. Есть только он сам, и он сам — есть мир.

Выделение себя из мира происходит со временем, это навык, который мы приобретаем и развиваем. Мы узнаём, что есть «я» и «моё», и хотя это кажется утратой целостности с миром, всё наоборот: это первый шаг к обретению истинной целостности. Её парадокс как раз в том, что сначала нужно узнать, что есть разделённость, чтобы позже, преодолевая её, понять, что есть целостность. Иными словами, нужно пройти один виток спирали и выйти на следующий.

Каждое взаимодействие с миром даёт нам всё более чёткое представление о том, где же пролегает граница.

«Неоднозначность местоположения границы между субъектом и объектом может быть продемонстрирована в классическом психологическом феномене зонда. Его смысл заключается в том, что человек, использующий для ощупывания объекта зонд, парадоксальным образом локализует свои ощущения не на границе руки и зонда (объективно разделяющей его тело и не его зонд), а на границе зонда и объекта. Ощущение оказывается смещённым, вынесенным за пределы естественного тела в мир внешних вещей. Зонд, включённый схему тела и подчинённый движению, воспринимается как его продолжение и не объективируется.

Наиболее важно в этом феномене то, что граница локализации ощущений (т.е. граница между Я и не-Я) прямо зависит от границы автономности/предсказуемости. В случае с зондом, например, ощущение сразу смещается на границу рука/зонд, если зонд начинает двигать не только сам субъект. Движимая другая лицом или неясным механизмом палка, которую я держу в руке, сразу же перестаёт быть зондом, а становится объектом. То же самое происходит, если мне не известна конфигурация зонда и ожидаемые ощущения не совпадают с действительными.

Феномен зонда позволяет продемонстрировать как минимум два момент субъект-объектной диссоциации. Во-первых, факт подвижности границ субъекта, а во-вторых, универсальный принцип объективизации: своё феноменологическое существование явление получает постольку, поскольку обнаруживает свою непрозрачность и упругость. Сознание проявляет себя лишь в столкновении с иным, получая от него «возражение» в попытке его «поглотить» («иное» не может быть предсказано, и именно граница этой независимости есть граница субъект-объектного членения). Всё, что при этом оказывается по одну сторону границы, есть Я, а то, что лежит по другую, — иное

«Психосемиотика телесности» (под общ. ред. и с предисл. И. В. Журавлёва, Е. С. Никитиной. Изд. 2-е)

Всё, что принадлежит мне. — прозрачно и ясно. Управляемо. Предсказуемо. Поэтому так пугают ситуации, когда мы перестаём владеть своим телом, когда оно выдаёт нечто такое, чего мы не ожидали. Самый яркий пример — ситуация потери сознания, не внезапного, а медленного соскальзывания в это состояние, когда ноги и руки становятся ватными, зрение меркнет, в ушах всё громче звучит шум. Мы — это наше тело, я — это моё тело, и когда оно перестаёт быть моим, исчезаю я.

И всё, чем я могу управлять, — моё, не чужое, не другого, моё. Пусть это не часть моего тела в физическом смысле, но оно полностью понято и управляемое, поэтому моё. Вещи в моей комнате, подобранный по руке инструмент, клавиатура под моими пальцами — все материальные вещи, которые я знаю так давно, что в некоторые моменты не отделяю от себя. Они становятся продолжением меня, включаются в границе моей телесности.

Но это не только вещи, само пространство — его конфигурация, его фактура, цвет, звуки, которое оно создаёт, тоже принадлежит мне. Места, которые я знаю, как свои пять пальцев — как собственное тело, тоже включены в границы моей телесности.

И множество нематериальных феноменов, прежде всего единиц и систем информации, которыми я пользуюсь постоянно, — язык, на котором я думаю, другие искусственные знаковые системы, жесты, мимика и позы, всё, что я использую для общения с миром, принадлежит мне, всё является мной.

Весь мир вокруг меня является мной. Я распространяюсь по всем направлениям в пространстве, медленно рассеиваясь на периферии зоны моего влияния. Мои границы растворяются там, очень далеко от границ моего физического тела. Мой разум продолжает меня так долго, насколько хватает моей способности узнавать и присваивать.

И только там, за пределом влияния этой способности и начинается «настоящий» внешний мир.

«Тело как физический механизм подчиняется целому ряду объективных законов и ограничений: я не могу поднимать неограниченную тяжесть, не могу передвигаться с неограниченной скоростью, тело недостаточно ловко для выполнения моих причуд, оно слабо, устаёт и проч. Его «прозрачность» исходно неполна, и естественными формами его «проявления» выступают физиологические функции. …Наконец, тело подвержено деструкции со стороны внешнего мира: для него, а не для субъекта существуют законы физики, острота ножа и жар огня…

При этом тело мне более или менее послушно, я могу им управлять. И именно это чувство авторства позволяет мне называть его моим. Это внутреннее противоречие зафиксировано языком в самом определении «моё тело», подчёркивающем его одновременную принадлежность и непринадлежность. …Значительная часть ограничений, накладываемых на тело, усваивается субъектом так же, как перцептивные схемы и языковые игры, «растворяя» жёсткую конструкцию организма-субъекта и оставляя лишь его редуцированную, «превращённую» часть, которую я и называю — «моё тело».

Строго говоря, реальным и, по сути дела, единственным феноменом сознания является не столь укоренившаяся оппозиция субъективного и объективного, а именно феномен тела, [выделено мной — О.Т.] понимаемого в самом широком смысле «полупрозрачной» (одновременно и объективированной, демонстрирующей сопротивление, и субъективированной, допускающей управление) реальности.

…Если быть до конца последовательным, то речь даже должна идти только об одном реально существующем феномене — теле. Ибо только оно одно и доступно нашему сознанию, и именно его в различных степенях «замутнённости» мы называем субъектом и объектом.»

«Психосемиотика телесности» (под общ. ред. и с предисл. И. В. Журавлёва, Е. С. Никитиной. Изд. 2-е)

Там, где начинается «настоящий» внешний мир, меня нет. Потому что для меня нет ничего, кроме моего тела, моей телесности. И там, где она заканчивается, заканчиваюсь я.

Это очевидно. Но если вы начнёте думать об этом по-настоящему, вас накроет странное чувство. Мы не можем представить того, о чём не знаем. Всё, что мы знаем, существует, пусть даже оно плотное, непрозрачное и чужое, но одно наше знание о его существовании уже делает его на самую малую часть нашим.

Любое знание о чём-либо является началом присвоение этого чего-то.

Там, где нас нет, там, где нет и крупицы нашего знания, нет ничего. Это не тот внешний мир, о котором мы что-то знаем, ведь он соприкасается с нашими границами, нет, это абсолютная пустота для нас, потому что этого нечто ещё даже не существует.

Внешний мир неподконтролен мне и не присвоен мною, но он уже всё равно уже в какой-то мере часть меня, потому что я знаю о нём, потому что я его наблюдаю. Единственный реально существующий феномен для меня — моё тело, и мир существует только тогда, когда является его частью.

А значит, на самом деле, нет границ моей телесности, я распространяюсь всюду и везде, всё, до чего я могу дотянуться фокусом своего наблюдения, уже является и мною в том числе (пусть и не только), и есть лишь области менее или более мне подконтрольные.

По совокупности своего опыта мы всегда можем понять, что же из существующих феноменов является нашим — более подконтрольным, а что — ненашим (но повторяю, существующим, известным, узнанным), менее подконтрольным.

«То, что находится внутри границ нашего тела, психологически весьма отлично от того, что находится за его границами. События, происходящие в теле, мы описываем при помощи средств, отличных от средств описания внешнего мира. В теле обычно происходит что-то смутное и трудно поддающееся вербализации (ср. тошнит, давит, сжимает). Тело диффузно и малопредметно, мир, напротив, оформлен и легче поддаётся описанию на предметном языке.

…Различие между телом и миром, которое мы сейчас описали, в психологии давно уже известно как различие между ощущением и восприятием. Прекрасный анализ этого различия был выполнен А.Бергсоном в книге «Материя и память», к которой мы теперь и обратимся.

Суть разницы между ощущением и восприятием, по мысли Бергсона, заключается в том, что восприятие есть виртуальное (т.е. отсроченное) действие тела, в то время как ощущение есть действие реальное».

«Психосемиотика телесности» (под общ. ред. и с предисл. И. В. Журавлёва, Е. С. Никитиной. Изд. 2-е)

Менее подконтрольное нами воспринимается — опосредуется нашим сознанием, трактуется (как мы помним, восприятие всегда нагружено) и понимается. Чтобы существовать, ему нужно пройти через фильтры, создаваемые разумом.

«Усвоенная субъективная схема реальности, существующая в виде ли перцептивных конструктов, языковых игр, свёрнутых правил, ставших прозрачными и незаметно для меня структурирующих мир, вносит в него порядок и саму возможность разрядить «невыносимую плотность бытия». Набор существующих скрытых сетей, образующих конструкцию фантома, можно обнаружить в особых случаях: например, иллюзиях, наркотических галлюцинациях и пр.

Обнажение этой универсальной конструкции реализуется в классическом фантомном ощущении. После ампутации больной испытывает абсолютно реальные ощущения отсутствующей у него конечности, степень убедительности которых настолько велика, что, даже видя отсутствие ноги или руки, он тем не менее может пытаться на неё встать или потянуться к предмету. Фантом есть проявление свёрнутого зонда, чья усвоенная схема стала невидимой, но чьё существование становится очевидным при изменении условий функционирования. Подобные зонды в виде перцептивных схем, стереотипов движения, семантико-перцептивных универсалий, проявляясь в особых условиях, приводят к иллюзиям, внутри каждой из которых может быть найден этот скрывающийся зонд. Телесный фантом — просто наиболее демонстративный частный случай внезапного обнаружения ранее скрытой схемы, вернее — факта абсолютной необходимости её существования.

Фантомность мира нужно понимать не как его нереальность, а как единственно возможный вариант приспособления к миру, зависящий не только от его объективно существующих качеств, но и от возможностей и конструкции совокупности опосредствующих восприятие зондов. Искажения, вносимые в эти конструкции, могут менять качество воспринимаемого мира, остающегося на самом деле неизменным. Наркотическое опьянение, специальные психотехники, медитация, трансовые состояние на самом деле не открывают другой реальности, как склонны думать их апологеты, а скорее строят иной фантом. Причём непосредственно-чувственное переживание его реальности не более доказательно, чем ощущение реальности фантомной конечности или галлюцинации. Странные переживания больных в состоянии комы проще понять не как свидетельства «жизни после смерти», а как результат восприятия в условиях изменённого функционального состояния, как особый фантом функциональной депривации, неординарных условий функционирования. Сходство же подобных переживаний у различных людей доказывает не существование особого мира, а универсальность усвоенных перцептивных зондов».

«Психосемиотика телесности» (под общ. ред. и с предисл. И. В. Журавлёва, Е. С. Никитиной. Изд. 2-е)

Как тут не вспомнить, что магия — это воображение. Надо понимать, что события, приходящие в любом изменённом состоянии сознания, фантомны, «не существуют в (материальной) реальности», они вызваны некими имеющимися у нас схемами — как исчезнувший зонд, но реальны — как реакции и нервные импульсы, которые действительно происходят в теле человека, лишившегося конечности.

Существующие в нашем воображении вещи, события и люди реальны, в первую очередь, в своём влиянии на наши сознание и тело, т.е. будучи «несуществующими», они всё равно вызывают настоящие реакции. Это очень важно, поскольку существуют ситуации, когда в данном контексте, в данный момент времени индивидуальные переживания важнее и действеннее объективной реальности.

При условии, что вы всегда помните об их фантомности и индивидуальности.

Как и всё остальное, сигналы нашего собственного тела тоже проходят через фильтры восприятия, мы также даём трактовку происходящего с ним, как же иначе. Но это происходит позже, уже после того, как непосредственные ощущения вызывают непосредственную реакцию. Всё, что происходит с телом (происходит с нами), можно назвать чистым ощущением. Мы ощущаем самого себя в каждый момент времени, и если мы умеем не ставить при этом фильтров (или хотя бы снимать их время от времени), мы восстанавливаем свою целостность. Пройдя виток разделённости, мы возвращаемся к досознательному, но на совершенно ином качественном уровне.

Мы становимся всемогущими богами хотя бы в масштабах одного человеческого тела.

 

 

раньше | к оглавлению | дальше