Тело. Движение и воображение. §1. Часть 4

Возвращаясь к мемам и способами коммуникации: надстройку над базой, которая обеспечивается мемами-движениями, предоставляет научение речи. Точнее, повторение звуков и наделение их значением, повторение знаков (письменных, рисуночных) — и наделение их значением. Эти навыки в полной мере и выражаются в приобретении, присваивании себе языка — устной и письменной речи.

Язык — это звук, рисунок и символ, слившиеся воедино, создавшие устойчивые, сложные мемокомплексы, отношение между элементами которых определяют наш способ миро- и самовосприятия.

Язык не просто кажется нам магическим феноменом, он таковым и является. Речь — это чудо. Обладающий речью обладает магией.

Это понимаем не только мы; это, видимо, часть некоего сложного инстинкта, какого-то естественного процесса. В одном из экспериментов бонобо, наученной языку жестов, дали стопку фотографий — людей и животных, в том числе и её сородичей, часть из которых также владела языком жестов, а часть не была им обучена (к последней группе относился, в том числе, и отец этой бонобо), и предложили фотографии каким-либо образом сгруппировать.

Бонобо разложила фотографии на две кучки, в одну она положила фотографии людей, себя и других обезьян, умеющих «говорить». В другую — животных и «немых» обезьян. Умение говорить хотя бы на языке жестов она воспринимала как наиболее важное качество, навсегда отделяющее одних существ от других.

Коммуникация для нас — священна, пусть мы и не задумываемся об этом. Умение создать, воспринять, передать дальше любую информацию — это те самые смысл и цель, которые мы ищем.

Воспринимая и познавая нечто, мы присваиваем этот объект, включаем в своё поле наблюдения, делая его «прозрачным».

«Когда ребёнок в первом классе начинает учиться писать, сама структура языка, синтаксис и грамматика являются для него своего рода прочным объектом, принадлежащим внешнему миру. В процессе овладения письмом лингвистические структуры «перемещаются» из внешнего мира и включаются в границы собственной телесности. На психологическом уровне анализа это означает, что ребёнок свободно оперирует вербальными формами в письменной речи, в результате чего она становится автоматической. Однако если он сталкивается с затруднением, например, пытается записать незнакомое слово, лингвистический строй снова обнаруживает свою «прочность», а следовательно, и принадлежность внешнему миру. Из данного примера следуют два важных вывода. Во-первых, произвольность, реализующая регуляцию на уровне нашей телесности, задаёт пространство познаваемых феноменов и определяет границу «Я — не Я». Во-вторых, данная граница не является раз и навсегда установленной, определяя динамический характер взаимодействия телесности с внешним миром в процессе познания. При этом фокус активности может принадлежать как субъекту (в нашем примере ребёнку, осваивающему письмо), так и внешнему миру (при возникновении незнакомых структур языка).»

Ю. Чебакова «Системный подход к телесной саморегуляции; культурологическая интерпретация»

Изначально объекты внешнего мира являются для нас «прочными», некими чёрными ящиками, структура, содержимое, реакции которых нам не ясны. Наш взгляд не проникает сквозь них, а увязает в их «прочности».

Чем больше мы познаём мир, чем больше изучаем какой-то конкретный объект, тему или даже живое существо, тем более «прозрачным» становится для нас предмет нашего наблюдения: ясными становятся его возможности и ограничения, его ответы на стимулы внешней среды, на наше собственное воздействие.

То, с чем мы хорошо управляемся, прозрачно.

Познавая мир, делая его прозрачным, мы включаем его в себя: в своё сознание и в свою телесность. Когда мы познáем всё, мы станем всем.

Наше собственное тело в этом смысле парадоксально. Эта та часть мира, с которой мы проводим больше всего времени (собственно, всё время нашей жизни), лучше всего управляемся, а также то, что мы зачастую склонны менее всего замечать (ибо оно прозрачно); но в то же время оно до самого конца остаётся в чём-то непознанным, «плотным». Оно всегда может преподнести нам сюрприз, выдать неожиданную реакцию. Оно сохраняет в себе всё то, чего мы не помним на сознательном уровне. Внутри него происходят процессы, которых большинство из нас до конца не понимает. Мы никогда не сможем по-настоящему увидеть его со стороны и отследить вещи, которые для нас скрыты или же настолько прозрачны, что мы просто не в состоянии их распознать.

«…чем больше в структуре телесного феномена психологизированных, произвольных компонентов, тем больше степень его познанности, что и определяет возможности включения внешнего мира в структуру телесности».

Ю Чебакова «Системный подход к телесной саморегуляции; культурологическая интерпретация»

Когда мы познáем всё и станем всем, тело останется единственным объектом, для познания которого нам понадобится помощь другого.

И именно этим и объясняется, зачем Вселенной необходимы разумные существа.

В процессе познания-присваивания и танца-взаимодействия мы осуществляем взаимную адаптацию. В первую очередь, конечно, мы адаптируемся к миру, но в конце концов, мир тоже адаптируется к нам. Внешняя среда гибка.

От того безумного количества оборотов Земли вокруг Солнца, в течение которых наш вид и предшествующие ему выживали в предоставленной им внешней среде, нам остались удивительнейшие механизмы адаптации. Мы не задумываемся о том, насколько удивительно абсолютно всё, что делают наши тело и сознание. Насколько гибкий и упрямый, подстраивающийся и точный феномен представляет собой Жизнь. Адаптация для нас естественна. Способность к ней определяет наше здоровье (я не буду здесь разделять здоровье на психическое и физическое, поскольку это всего лишь очередное искусственное разделение; оно может служить инструментом в некоторых случаях, но не в этом). Долго время единственным определением здоровья служило отсутствие болезней, но сейчас всё чаще здоровье определяют как способность к адаптации.

Если вы теряете эту способность, вы заболеваете. В этом смысле болезнь — не причина потери здоровья, а её следствие.

«Благодаря исследованиям, расширяющим представление о ресурсах здоровья, появляются факты не только о существовании биологических адаптационных механизмов (иммунных, гормональных, нейрональных), препятствующих воздействию болезнетворных экзогенных и эндогенных агентов, но и мультимодальном психосоматическом приспособлении. Структурные элементы приспособления, например особенности адаптационного барьера, определяющие профиль уязвимости и направленность болезненных процессов, зависят от особенностей психосоматической адаптации.»

А. Андрющенко, Д. Бескова «Телесность с точки зрения психосоматического континуума «здоровье — болезнь»

Великолепным, удивительным системам адаптации в нашем теле соответствуют столь же удивительные системы адаптации, которыми наделена наша психика.

Одна из таких систем — способность проявлять эмоции. Эмоции — это механизм адаптации сознания, психики к воздействию внешней среды. Воздействие вызывает реакцию, реакция должна иметь выход, такой выход мы называем эмоцией.

Поэтому эмоции, не имеющие выхода, застревают в буквальном смысле — и в глубинах сознания, и, конечно, в теле.

Всё пережитое сохраняется как память. Всё непережитое сохраняется как боль.

Эмоции — это ответ на всё, что мы познаём, потому что мы познаём что-то, лишь переживая его — в буквальном смысле слова. Переживая как свою часть, делая своей частью, частью своей жизни и своей истории. Любое знание эмоционально окрашено, насколько бледной не была бы эта окраска. Любое знание связано с воспоминаниями, при которых было получено или применено.

Мы становимся больше, мы расширяем свои границы, мы впитываем в себя мир и всё больше проникаем в него, и это настолько сложный и удивительный процесс, что он просто не может не вызывать эмоциональной реакции. Познавая мир, включая его в себя, мы делаем психические — эмоциональные, и телесные метки для этого.

Телесные метки — застывшие движения или их эхо движений, связаны не только с механизмом запоминания телом своей истории. Сам процесс восприятия и интерпретации воспринятого инстинктивно связан с движением.

«Пять чувств, с помощью которых мы внешний мир превращаем во внутренний, активны, они подвижны; их движения связывают нас с миром. Шестое чувство, чувство движения, пронизывает все остальные чувства и позволяет позиционировать себя в пространстве и регулировать скорость, с которой мы движемся. Все чувства и вместе с ними наше отношение к миру и наши эмоции определяются чувством движения. Особенно явно это в случае осязания. Когда мы что-то ощупываем, мы передвигаем руками или всем телом по предмету. В прикосновении мы активно получаем опыт себя как касающегося и одновременно рецептивно как получившего прикосновение вещи. Из-за движения нашего тела мы входим в соприкосновение с вещью или с другим человеком. Эти прикосновения порождают в нас эмоции.

Встреча с артефактами нашей культуры во время движения нашего тела ведёт к тому, что эти артефакты формируют нашу эмоциональность. Но в той же мере движения нашего тела и действия изменяют эти артефакты. Зрение, например, в ходе онтогенетического развития постепенно «перенимает» многие формы опыта и эмоции из тех, что в раннем детстве вовлекали в первую очередь осязание, и тем самым разгружает (осязание), освобождая человека для новых действий и эмоций. В этом освобождении от непосредственного касания мира (с помощью осязания) кроется предпосылка для духовного и индивидуального, а также для социального и культурного развития человека.»

Кристофер Вульф «Новое открытие эмоций»

И таким образом эмоции являются итогом работы странных, ещё не до конца понимаемых нами механизмов, и в то же время сами способны запускать эти механизмы, провоцируя что-то вроде обратной связи или обратного течения времени.

В итоге они связаны со всем, что есть в нас и за нашими границами. Эмоциональность, т.е. способность продуцировать аффекты, которые мы привыкли называть эмоциями, принадлежит разуму. Эмпатия имеет биологическую природу (связана с отделом мозга у млекопитающих и, видимо, птиц), она реализуется благодаря существованию эмоций, и эмоциональная сфера развивается по мере усложнения интеллекта. Высшие животные принципиально способны на эмоции, но особенно преуспевают в этом те из них, что живут рядом с человеком. Мы не просто сами создаём эмоции, мы побуждаем тех, с кем общаемся, делать то же самое.

«Последние исследования эмоций ясно показали, как важно, с точки зрения культурологических наук, не изолировать эмоции, не опредмечивать и не объективировать их. Скорее нужно сознавать, что эмоции — это не субстанции, а связаны со всеми другими признаками человека. Без тела, движения, сознания, воображения и языка нет и эмоций; а этих человеческих сфер не было бы без эмоций.»

Кристофер Вульф «Новое открытие эмоций»

Общение меняет обе стороны контакта на любом из уровней.

И поэтому, когда мы магическим образом через общение превратим искусственный интеллект в искусственный разум, мы поймём наконец, что же мы сами такое. И перейдём на следующий уровень фундаментальных вопросов о жизни, Вселенной и вообще.

И связанные со всем эмоции постепенно складываются в эмоциональный фон, он превращается в психические состояния — сложносочинённые, долговременные, связанные с чем-то столь же сложным и долговременным — с окружением и отношениями. Проявления психических состояний, постоянно присутствующих переживаний по поводу окружения и отношений, мы называем уже чувствами.

Психические состояния, чувства воплощаются в долговременных изменениях в теле, чем сильнее исходное влияние, тем сильнее перемены. Ну а позже физическое снова превращается в психическое, уже как переживание по поводу телесных изменений.

Витки этой спирали накладываются друг на друга, и спираль становится всё устойчивее. Иногда она принимает форму «чёрной воронки», иногда «внутреннего стержня» — закостеневших, застывших эмоций, на которых действительно держится вся иллюзия спокойствия, а иногда — амортизирующей структуры, «проекции позвоночника», устойчивой и гибкой, сильной и текучей, адаптирующейся и возносящей ввысь.

Тело закрепляет артефакты психики. «Чёрная воронка», «внутренний стержень» и «проекция позвоночника» — всего лишь образные названия тех структур, которые служат фундаментом здания нашей психики, основополагающим принципом, но на физическом уровне они выглядят зачастую именно так, как я их сейчас называю. Тело человека чётко указывает на то, на каких принципах он построил свой внутренний мир, на его слабые и сильные места, зажатость или свободу, слабость или здоровый тонус, на его способность к адаптации как критерий здоровья.

И таким образом, память — единая надстройка, не принадлежащая в полной мере ни материальному, ни идеальному миру, но проецирующая себя и туда, и туда. Собственная память человека сохраняется и в мыслях, и в движениях, и сама остаётся подвижной и изменчивой.

«Для этой сферы памяти верно то, что реконструированные воспоминания никогда не бывают одинаковыми. Они отличаются друг от друга в зависимости от времени, места и контекста воспоминаний. За исключением травм, содержащих неизменные принудительные образы памяти, все прочие воспоминания динамичны, то есть если они касаются одни и тех же людей или одних и тех же событий, то они не совпадают друг с другом, а только подобны друг другу.»

Кристофер Вульф «Новое открытие эмоций»

На этом принципе — подвижности памяти и её связи с движением как таковым, работают многие телесно-ориентированные практики.

Сохранение памяти в движениях (спровоцированных эмоцией, которая сопровождала появление и воспроизведение воспоминания) меняет человека в процессе его онтогенеза, формирует его «приобретённый фенотип».

Но это ещё не всё. Со временем индивидуальное движенческое проявление эмоций и мыслей становится общим для группы людей, постоянно находящихся во взаимодействии. Индивидуально созданные мемы распространяются, отшлифовываются и обобщаются. Они становятся маркерами группы и её культурной среды.

«Телесные движения и социальные действия осуществляются в конкретных социальных и культурных пространствах. В силу высокой пластичности человеческого тела они приобретают в этих пространствах социальное и культурное оформление. Некоторые из осуществляющихся в настоящем взаимодействий стали возможны только благодаря содержащемуся в имплицитной памяти знанию. Телесные движения пробуждают эту память».

Кристофер Вульф «Новое открытие эмоций»

И таким образом воспроизводя некоторые движения, являющиеся выражением эмоций, мы повторяем индивидуальные жесты давно ушедших поколений. Мы создаём связь времён, мы путешествуем вниз по генетической памяти, мы соскальзываем в темноту далёкого прошлого и прикасаемся к вещам, столь же таинственным, сколь и естественным для нас. Мы погружаемся в Бездну.

Память эмоций — бесконечна. Каждое проявление эмоции нанизывается на прошлое проявление, вереница связанных воспоминаний тянется из непроглядной тьмы прошлого в столь же непроглядную тьму будущего. Настоящее освещено текущим действием, настоящему придают смысл реакции нашего восприятия, нагруженные прошлым, нагружающие будущее. Все этапы перемен — следствие очень малых вариаций, однако в итоге первое и последнее звенья этой цепи различаются между собой как ночь и день.

И всё же из тьмы прошлого мы слышим голоса. И мы отправляем послания во тьму будущего.

Мы бессмертны.

«…эмоции — нечто установившееся, а, именно, во-первых, социогенетически, во-вторых, поскольку они передаются из поколения в поколение, то также и онтогенетически (филогенез в биологическом смысле я здесь выношу за скобки). То есть их неослабевающее присутствие есть результат работы памяти, прежде всего той, которую я называл хабитусной памятью (habituelles) (она часто, но не всегда, есть память, как будто вписанная в тело, в момент самого его движения). Важную роль играет прошлый опыт. Но из запомнившихся событий он превратился в оказывающую на настоящее влияние, но как таковую забытую причину актуального спонтанного ощущения. Прошлое присутствует не как представляемо прошлое, а как длящееся воздействие. Как таковое оно генерирует эмоции, которые не могут обойтись без воспоминания того контекста, в котором они возникли.»

Алоис Хан «Эмоции и память»

Мы бессмертны в наших непосредственных проявлениях, в самых обычных действиях, совершаемых ежедневно, ежеминутно.

Мы сохраняем переданное нам и передаём дальше, мы часть непрерывной текучей жизни, и изменчивы настолько же, насколько и постоянны. Мы помним всё. Возникшее и погасшее движение, мимолётное, едва оставившее след в нашей памяти, в конечном счёте сохраняет нас во времени. Мемы — столь же верное средство продолжения, как и гены. И каждый акт нашего восприятия (я говорю так, но мы должны помнить, что вообще говоря, восприятие холистично, неделимо) работает на то, чтобы мы продолжали существовать.

Пусть как память.

Пусть как эхо.

Но мы были важной частью мира, иначе бы нас просто не было.

Групповая память, сложившаяся из эффектов наблюдения отдельных членов группы, менее детализирована, более «поката» — лишена индивидуальных «зазубрин». Чем ярче эмоция, тем чётче её след в этой форме, чем бледнее она, тем меньше у неё шансов быть воспринятой другими и переданной дальше.

Поэтому сохраняются и передаются самые мощные эмоции, базовые, общие для всех.

Те, благодаря которым мы, люди, осознаём свою схожесть. Это счастье, радость, горе и боль.

«Все группы доверяют телу, понимаемому как память, хранить самое ценное, что у них есть». (Пьер Бурдьё) Но чтобы закрепить истину общества в теле, нужно постараться не скатиться к чистому автоматизму и муштре. Письмена, которыми большинство сообществ гравировало тела своих членов, — это боль.»

Алоис Хан «Эмоции и память»

 

 

раньше | к оглавлению | дальше