Тело. Движение и воображение. §1. Часть 3

Наступает момент, когда наука подходит к невозможности подтверждения старой концепции о том, что «мозг командует телом». Становится ясным, что в реальном времени это неосуществимо, слишком сложно поддержание координации, чтобы терпеть такие транзакционные издержки: передача информации в одну сторону, потом в другую. Даже скорость импульсов в теле недостаточно велика, чтобы этот процесс стал эффективным.

Это приводит к комплексу идей о существовании распределённого контроля — между ЦНС, периферической нервной системой и мышцами, когда тело отвечает на взаимодействие с внешней средой определённым образом. Так же как сознание «распределено» между различными частями головного мозга, так и действие распределено во всём теле. И тогда мысль-движение охватывает человека целиком, проходя по его телу и его сознанию и изливаясь во внешнюю среду, подхватывая её, среды, ответ и возвращая его человеку. Этот процесс бесконечен, всеобъемлющ и очень гибок.

Всё в нём гибко. Кажется, что только человек меняется, «сталкиваясь» с объективной, жёсткой внешней средой, но среда меняется точно так же, поддаваясь процессу наблюдения.

Итак, мы можем поиграть словами и сказать, что мысль осуществляется телом и движение осуществляется сознанием. Эта целостность существует, в первую очередь, у животных; настолько, насколько можно говорить о сознании в их отношении; ответ на этот вопрос — один из тех, за который учёные бьются между собой не на жизнь, а на смерть; будем исходить из того, что высшие животные обладают чем-то вроде предсознания. Эта целостность была у предков нашего вида и у наших собственных предков — первых людей. Цивилизация со временем разрушила эту связность, точнее, разрушила представление о ней, заставив нас думать, что мы — конструкция, а не система.

И всё же теперь мы снова говорим об этом, потому что случившееся раньше случится вновь, но в другой форме. Вот закон, подтверждение которому мы видим везде, куда не кинем взгляд.

«Для мозга между восприятием и действиями существует тесная связь. Наше тело служит нам, чтобы познавать окружающий мир. Мы взаимодействуем с окружающим миром посредством своего тела и смотрим, что из этого выйдет. Этой способности тоже не хватало ранним компьютерам. Они просто смотрели на мир. Они ничего не делали. У них не было тел. Они не делали предсказаний. Восприятие давалось им с таким трудом в том числе и по этой причине.

Даже самые простые движения помогают нам отделять один воспринимаемый объект от другого. Когда я смотрю на свой сад, я вижу забор, за которым стоит дерево. Откуда я знаю, какие коричневые пятна относятся к забору, а какие к дереву? Если согласно моей модели мира забор стоит перед деревом, то я могу предсказать, что ощущения, связанные с забором и с деревом, будут меняться по-разному, когда я двигаю головой. Так как забор расположен ближе ко мне, чем дерево, фрагменты забора движутся у меня перед глазами быстрее, чем фрагменты дерева. Мой мозг может объединить все эти фрагменты дерева благодаря их согласованному движению. Но движусь при этом я, воспринимающий, а не дерево и не забор.

Простые движения помогают нашему восприятию. Но движения, совершаемые с некоторой целью, которые я буду называть действиями, помогают восприятию еще больше. Если передо мной стоит бокал с вином, я осознаю, какой он формы и какого цвета. Но я не осознаю, что мой мозг уже рассчитал, какое положение должна занять моя рука, чтобы взять этот бокал за ножку, и предчувствует, какие ощущения возникнут при этом в моих пальцах. Эти приготовления и предчувствия происходят даже в том случае, если я не собираюсь брать в руку этот бокал. Часть мозга отображает окружающий мир в свете наших действий, например действий, нужных, чтобы выйти из комнаты или чтобы взять со стола бутылку. Наш мозг непрерывно и машинально предсказывает, какими движениями будет лучше всего осуществить то или иное действие, которое нам может понадобиться совершить. Всякий раз, когда мы совершаем какое-либо действие, эти предсказания проверяются, и наша модель мира совершенствуется, исходя из ошибок в таких предсказаниях.»

Крис Фрит «Мозг и душа. Как нервная деятельность формирует наш внутренний мир»

Мысль и движение неразделимы. Выготский, например, описал подробно феномен микродвижений: мысль о движении — даже без намерения осуществить это движение прямо сейчас — заставляет соответствующие мышцы сокращаться, совершать незаметные глазу, но вполне реальные движения. Мысль «о словах» — произносимые про себя фразы, заставляют сокращаться мышцы артикуляционного аппарата. Все чёткие мысли мы проговариваем, сами того не замечая, лишь самые мимолётные и обрывочные — «фоновые», из них остаются неозвучеными.

Наблюдение за движением других порождает те же микродвижения в нашем собственном теле; этот эффект может быть усилен, если мы будем намеренно представлять себе в тот момент, что повторяем эти движения. И хотя сами мы кажемся неподвижными внешне, микродвижения всё равно совершаются.

Думаю, этот феномен вполне знаком многим. Мы можем учиться движению, подражать движению, сначала просто наблюдая за ним. Так мы учились в раннем детстве простым двигательным паттернами: прежде чем повторить движение за взрослыми, мы наблюдали за конкретным паттерном долгое время. Так мы учимся намного более сложным паттернам — танцевальным па, акробатике или каким-то профессиональным двигательным навыкам: сначала наблюдая за движениями наставника и лишь затем пробуя их повторить. Любое двигательное обучение начинается с наблюдения. Мысль запускает движение.

Именно по этой причине первыми мемами, усваиваемыми ребёнком, и первыми мемами, которые мы создали как разумный вид, были движения. Разделить жест — это разделить мысль.

«Набор телесных движений, способы сгибания рук, кистей, пальцев, динамика поз, движения губ, ритм и способы дыхания, управление голосовыми связками и диафрагмой, — всё это и многое другое составляет характеристики культурных традиций, отличающих один народ от другого.»

И. Герасимова «Трансформация телесности в музыкальных практиках»

Мемы-движения: жесты, тип осанки, манера держать себя и более сложные паттерны, маркируют нас ещё в детстве, до того, как в дело вступит язык. До того, как более сложные информационные образования проникнут в наше сознание и начнут формировать социально обусловленные надстройки психики, двигательные мемы сформируют нашу телесность. Мы будем становиться частью чего-то большего снова и снова — от семьи до общественной страты, от нации до человечества, впитывая и принимая или отвергая и отбрасывая мем за мемом, но начнётся всё с «движений губ, прикосновенья руками». Если более сложные и более поздние мемы мы можем отследить, пусть и с разной степенью лёгкости, и некоторые из них в самом деле можем отвергнуть сознательно, то с двигательными паттернами сделать это намного сложнее, если не сказать невозможно.

Они — база нашей информационной составляющей, как и наше тело — база нашего сознания.

 

Я отношу к мемам-движениям все проявления телесности, включая жесты и мимику. В психологии телесности же их чаще всего разбивают на группы, от простых — связанных с положением тела в пространстве и двигательными паттернами, к более сложным — жестам, а потом к мимике. Мимика считается каналом коммуникации, непосредственно приближенным к речи, жесты же занимают как будто промежуточную позицию. Это ещё двигательные паттерны, но уже и более заметное, более очевидное средство коммуникации.

Что касается положения тела в пространстве и жестов, то одна из лучших книг, исследующих их значения, — это «Внеречевое общение в жизни и в искусстве. Азбука молчания» Я.А. Бродецкого. Книга была написана, в первую очередь, как пособие для студентов, занимающихся сценическим искусством, но выходит далеко за рамки этого.

Жесты создают то символическое пространство, которое размещается на грани осознанного и неосознанного. Жесты во всём двойственны — мы в равной степени можем и не можем контролировать их, посылаем с их помощью и сознательные, и бессознательные сигналы. Паттерны больше лежат в области неосознанного, неявного, мимика — больше (но далеко не до конца) в области осознанного.

В пространстве наших внутренних координат, где располагаются жесты, происходит столкновение того, что мы говорим и о чём втайне думаем, того, что мы помним, и того, что мы вытеснили из памяти, того, что стало нашими безусловными культурными маркерами, и того, что мы воспитываем в себе сами, принимая об этом осознанное решение. Движения, совершаемые в символьном пространстве жестов, в поле знаков, образованном вокруг человека, считываются нами наиболее полно: и сознательно, и подсознательно. Жесты впечатляют.

«В пограничной области между жестикуляцией и мимикой есть широкая полоса жестов, непопадающая в сферу сознания и потому неподвластная контролю и управлению.

Осознанное употребление жестов — это попытка выйти из ситуации чистого бытия-в-теле и получить тело в своё распоряжение».

Кристофер Вульф «Жесты как язык чувств. Миметический и перформативный характер жестов»

Жесты, в свою очередь, можно разделить на подгруппы: те, что являются продолжением и выражением инстинктов, наиболее древние, наследуемые нами ещё от предшествующих нам видов, и те, что мы создали сами, — «культурные жесты».

Культурные жесты усваиваются более избирательно, они нагружены порой значительным количеством «единиц смысла», трактуются по-разному в зависимости от контекста, и являются наиболее выразительным средством передачи информации без задействования речи. Предельным развитием этой подгруппы является, конечно же, язык глухонемых, где жесты приближены к речи наиболее сильно. Культурные жесты позволяют выражать сложные смыслы, «играть словами» — комбинировать символы для создания нового качества информации, но при этом остаются менее выразительными эмоционально.

Наибольшую эмоциональную реакцию, более высокую степень эмпатии вызывают самые древние жесты, быть может потому, что они выражают более простые, но самые значимые для нас вещи: радость, боль, просьбу о помощи, любовь. То, что существовало до изобретения слов и будет существовать, пока мы остаёмся людьми.

А дальше я просто хочу процитировать кусочек текста, который прекрасен сам по себе, без моей интерпретации.

«Хотя мимическое выражение, конечно же, и непосредственно, и непроизвольно, но это не означает, что на ближайшем к мимике конце спектра жестов нет жестов, которые совершаются непроизвольно и неуправляемо. Их называют по-разному, beat-жесты, жесты отхлопывания или отбивания такта. На другом краю спектра жестов находятся скорее интенциональные, то есть иконические и в первую очередь метафорические жесты. Они образуют мимический материал и применяют его для языка жестов, который неуниверсален, а специфичен для культуры, времени и ситуации».

«В жестах человек воплощает себя и познаёт себя в своём воплощении. В социальном употреблении жестов человеческое «быть» может преобразовываться в «иметь». Этот процесс трансформации делает возможной человеческую экзистенцию. Для проведения и формирования ритуалов нужны специфические жесты. В особенности в политических и религиозных, когда важен репрезентативный элемент, инсценирование и композиция соответствующих жестов приобретают огромное значение».

«В миметическом отношении к своим жестам люди получают опыт своей репрезентации. В мимике и жестах они обнаруживают себя и по реакции окружающих на эти проявления узнают, кто они есть или как они выглядят. Язык образов и телесный язык жестов — это культурный продукт, с одной стороны, формирующий детей, а с другой стороны, в его разработку они сами активно вовлечены. Миметическое приобретение жестов позволяет встроиться в традиционную культуру тела и образов, а сама эта культура становится актуальной в адекватном использовании жестов в соответствующих обстоятельствах. В жестах находят своё выражение телесная конфигурация, внутренняя интенция и опосредованное отношение к миру. В жестах соединяются чувственное восприятие и душевные переживания. Поэтому невозможно ответить на вопрос, какую часть, например в жесте радости, составляет телесная, а какую — психическая компонента. Жест во плоти выражает неразрывность двух компонент».

«Повседневные мимика и жестикуляция указывают на знание тела, производящее, формирующее их и делающее их понятными. Это знание возникает не из анализа или пояснения жестов. Оно приобретается миметически в ходе социальных процессов.»

«Жесты — выражение и представление практического знания, связанного с телом. Его невозможно приобрести с помощью анализа, языка или мышления. Для его приобретения нужен скорее мимезис. Благодаря подражанию жестам и уподоблению им миметически действующий субъект достигает компетенции в сценическом моделировании, применении и изменении жестов при соответствующих обстоятельствах. Исторические исследования их антропологической функции показывают огромное значение общественного и культурного значения сценического подведения. С помощью жестов производится социальный континуум, оглашаются и проникают в поведение людей общественные изменения. Часто при сохранении жестовых композиций проводятся глубокие, на первый взгляд незаметные, изменения значений. Историческое преобразование жестов распространяется на их значения, на их чувственно-телесную композицию или же на то и другое сразу. Миметическое приобретение жестовой компетенции гарантирует способность исполнять жесты с помощью телесных движений, проводить их в разных социальных контекстах и приспосабливать к требованиям ситуации. В миметическом способе приобретения жесты инкорпорируются, они становятся частью телесной и двигательной фантазии и потому частью связанного с телом практического знания. Это жестовое знание тела возникает во многом независимо от сознания, а значит, и от возможностей участника дистанцироваться, но именно потому оно оказывает глубокое воздействие.»

Кристофер Вульф «Жесты как язык чувств. Миметический и перформативный характер жестов»

Итак, жесты — это один из видов мемов, многие из них были изобретены и используются так давно, что стали уже инстинктами, другие входят в древние мемокомплексы, третьи изобретены относительно недавно. И поскольку мемы в нашем скольжении в глубину памяти непосредственно приводят нас к архетипам, из которых они вышли, то и жесты, не только слова, образы, знаки и т.п., точно также могут приводить нас к архетипам, из которых когда-то вышли.

Видимо это в большей степени касается «культурных жестов», нежели инстинктивных. Инстинктивные, как я уже написала выше, связаны с тем, что было ещё до архетипов, вшиты в нас биологически, генетически, хотя и проявляются внешне как такие же мемы. Совершая же «культурные жесты», связанные с ними паттерны движения, делая это в рамках процесса, подобного, например, аутентичному движению, мы можем точно также скользнуть в темноту, существовавшую ещё до нашей памяти, и найти в ней то, что крепко связано уже с нашим личным опытом, с нашей индивидуальной памятью, оставившей отпечаток в нашем собственном теле.

Мы можем найти связь. Мы можем ощутить, что мы — часть большего, часть, у которое нет измерений — ни большая и ни маленькая, ни важная и ни незначительная, ни особая и ни такая же, как все остальные. Просто часть, во всём подобная целому, так же как целое подобно этой части.

В этой системе мир и человек неразличимы, хотя каждый при этом сохраняет свои границы и момент взаимодействия в танце, происходящем в области соприкосновения этих границ.

 

 

раньше | к оглавлению | дальше