Разум. Невиртуальность. §1. Часть 1

Раньше я несколько раз приглашала вас послушать сказочные истории, а эта глава, вся целиком — сказочная история о том, чего ещё не случилось. Это не фантазия: фантазии обычно недолговечны, но это игра воображения, вера в невидимые вещи, без которых мы не были бы людьми. Вся построенная нами общая реальность — игра воображения, и внутри неё возможно всё, что признаётся возможным, а значит — любые чудеса реальны внутри нашей игры.

Есть те, обычно это гностики, кто утверждает, что из игры стоило бы выйти, но я ещё не встречала гностика, который в самом деле понимал бы смысл этого выражения. Каждый из них лишь играет в выход из игры, потому что никто не верит в игру по-настоящему. Потом большинство из них вырастает и забывает об этом, прочие пребывают в уверенности, что отвергая ложный мир, они познали истину, которую никто никогда не видел. Но почему-то все они до сей поры здесь, в этом «неправильном мире».

Я думаю, что пройти игру можно, лишь сыграв в неё по своим правилам. Это и есть — невиртуальность. Игра воображения, в который всё — ограничения, правила, пейзажи Бездны, выстроены игроками. Мы можем даже притворяться на каком-то этапе, что это вовсе не мы — творцы невиртуальности, если того требует игровой процесс. Но какие бы преграды мы не возводили перед пониманием того, что это всего лишь игра, оно никогда не покидает нас по-настоящему.

 

Невиртуальность стала принципиально возможна в тот момент, когда мы научились создавать общее психическое пространство, а значит ещё в доисторические времена, когда собираясь вокруг костра, тотема, знака, мы воспроизводили образ или миф, взывали к стихиям, духам животных, богам. В любой момент времени, когда группа людей начинала одновременно во что-то играть, т.е. начинала свою игру воображения, рождалась невиртуальность. Так, мало-помалу тренируя «мышцу воображения», люди учились создавать отдельную, новую реальность и жить в ней вместе.

Невиртуальность в одно лицо невозможна. Если вы не заразили вашей игрой кого-то, то это даже не считается за попытку. Тренируйтесь ещё.

C тех пор много воды утекло, но мы продолжаем играть в эту игру и влипаем в неё всё плотнее и надёжнее: с круга подле огня мы перешли к культурному пространству. В нём люди разделяют одни и те же мемы, паттерны, архетипы — одни и те же правила игры. Примерно с начала двадцатого века — с того момента, когда электронные средства связи стали получать всё большее распространение, мы готовились к тому, чтобы снова вывести игру на новый уровень, новый виток спирали. Культурное пространство сменилось информационным, существующем в реальном времени: его пополнение и обратная связь от него происходят постоянно. Человеку, живущему в крупном городе достаточно развитой страны, уже не разорвать свою связь с единым информационным полем. Включение в это поле практически всех социально активных людей при текущих тенденциях остаётся лишь вопросом времени.

И затем, очевидно, должен произойти следующих диалектический скачок (мы помним, что диалектический скачок происходит постоянно и незаметно, но тем не менее мы можем отследить его постфактум), когда информационное пространство сменится тем новым феноменом, которому для своего производства и поддержания уже не будут нужны иные материальные носители и иные средства связи, кроме самих людей. Совсем как тогда, у древнего костра, но на совершенно ином уровне близости и психической связности.

Я понимаю, что это кажется ненаучными фантазиями; честно говоря, я тоже так считаю. Это больше мечта, чем реальность, но именно поэтому она идеально подходит, чтобы стать базой для игры воображения, так что я продолжу об этом говорить.

Всё к этому и шло: такова суть нашей истории.

«Цивилизация — это река с берегами, — писал Вилл Дюрант [Will Durant]… — Река иногда полна крови от убийств, воровства, криков и прочих действий, которые обычно записывают историки; в то время как на берегах реки незаметно люди строят дома, занимаются любовью, растят детей, поют песни, сочиняют стихи и даже вырезают фигурки. История цивилизации — это история берегов. Историки — пессимисты, потому что игнорируют берега ради реки».

Рой Питер Кларк «50 приемов письма»

Отсюда история действительно представляется чередой войн и убийств?

Или запоминаются только самые заметные события, выделяющиеся на фоне, а значит, настоящая история — это череда чего-то совершенно другого? Того, на фоне чего так заметны войны и убийства?

Моя спорная и, видимо, женская позиция заключается в том, что история — это не то, о чём нас вынуждают думать. Я не имею в виду подтасовку фактов (история и факты — это вообще странное сочетание) или «официальные», «неофициальные», «альтернативные» и «совсем альтернативные» трактовки событий, я имею в виду отношение к истории, которое в нас воспитывают. Которые мы в себе воспитываем, следуя давно заведённой традиции и не пытаясь даже посягнуть на власть последней.

Не сказать, что в истории не было ни войн, ни крови, ни лжи, ни предательств, не говоря уж о несправедливости. Но считать, что именно эти вещи — власть, страх, насилие и ложь — составляет её суть, её основу — это не видеть леса за деревьями.

Мы приходим на свет жалкими, беспомощными, дрожащими кусочками плоти, в которых только-только зародилась искра сознания. Мы уже умеем кое-что, мы начали познавать мир ещё в утробе, тренировали главные рефлексы — сосательный, глотательный, даже дыхательный, хотя его — скорее «в теории», мы уже испытываем страх и даже можем «защищаться»: младенец при быстром приближении чего-то большого пытается заслониться ручками. Первая, главная защитная реакция, которая останется навсегда, — закрыться руками, защитить самое важное — глаза, лицо. И да, мы уже видим сны.

Но это ничто с точки зрения выживания в мире. Нам нужна помощь тех, кто сильнее — родителей, родственников, племени, общества.

Говорят, прежде чем человеческий детёныш сможет хотя бы убежать от не слишком страшной опасности, пройдёт четыре года. Что столько требовалось много-много тысяч лет назад хомо эректусу, чтобы подрасти и покинуть мать с отцом. И именно поэтому гормоны влюблённости действуют пресловутые четыре года, старый инструмент, обеспечивающий выживание потомства. Я не знаю, насколько это близко к реальности. Всего лишь слух, который дошёл до меня через информационное пространство.

Так что вся история человеческого рода — это история заботы друг о друге.

Нас никогда не учили думать об истории именно так, но тем не менее именно слово «забота» составляет её большую часть.

Именно это слово — ключ к тому будущему, которое мы себе выбрали.

Не знаю, почему мы учим себя, что неспособны договориться, что жестоки по своей природе, что ссоры, драки и войны неизбежны в нашей истории.

Нас окружает мир общих вещей, единых знаменателей, к которым мы, совершенно разные, пришли даже не в ходе долгих дискуссий, а сами собой, потому что наша способность к общению уникальна. Мы воспринимаем культуру общего, мы рождаемся в ней и транслируем её постоянно, мы обучаемся ей каждую секунду в течение всей жизни.

Человек человеку волк? Серьёзно? А познали мы это, как всегда, в сравнении; вот только с чем? Те идеальные, сферические человеческие взаимоотношения были придуманы тоже нами и взяты не с потолка, а с конкретных примеров. Если бы не было доброты, мы бы не знали, что жестокость выделяется, что она исключительна и ненормальна.

Что до неизбежности войны… да, наверняка в тот период истории, что мы сейчас зовём своим прошлым, они были неизбежны — как симптом пубертатного периода человечества. Но, кажется, мы уже повзрослели достаточно, чтобы начать потихонечку завязывать с этим детским садом. Методы решения проблем переходят в другую область; чем больше будет проходить времени, тем сильнее будет меняться система, пока однажды идея неизбежности войны не присоединится к своим товаркам — птолемеевой системе, теории эфира и прочим. Социальные институты, паразитирующие на страхе, — от церкви до армии и государства, исчезнут или мутируют неузнаваемо. Войны эпизодичны на фоне мира, только поэтому их используют для отсчёта истории.

Кстати говоря, статистически, несмотря на две мировые войны, двадцатый век был самым мирным в истории.

Для здорового психически и социально человека забота о малой группе (семье, друзьях — членах племени) является естественной, и здесь вмешательство общества не требуется. Чем больше эволюционировал человеческий вид, тем более инстинкт заботы занимал место в его жизни. Начав своё влияние с малой группы, он, наконец, распространился по венам социальной структуры на всё существующее в человеческом мире. В конце концов, люди стали подкармливать голодающих пеликанов, не улетевших отчего-то на зимовку, учить обезьян языку жестов и закрывать дельфинарии. Способность мыслить свободно, принимать решения самостоятельно, формировать собственные ценности стала критерием эволюционного отбора: забота вышла за рамки «своего» инстинкта и попрала некоторые другие. Любые системы, всё ещё сдерживающие свободу воли, стали эволюционно непригодными; любые системы, построенные на эгоизме, такие, как война или жёсткая иерархия, теряют актуальность. Эволюция отметила их к вырубке.

Они вроде бы как ещё существуют, но на самом деле их уже в общем-то нет: их нет в том будущем, которое можно увидеть отсюда. Наш вид поставил на сотрудничество, коллективное взаимодействие и общение. Поэтому наша история — это рассказ не о крови и насилии, а о том, как просто инстинкт превращается в нечто большее: от рацио к разуму, от полового инстинкта — к любви, от заботы — к человечности; от сказок и мифов через культуру к коллективному сознанию. Как писатель, я предпочту придумать именно такой (промежуточный) финал к этому рассказу.

Продолжение рассказа, тем не менее, неизбежно.

Сколько бы люди не называли своё время «новым», «новейшим», «самым последним», каждый раз за ним приходила новая история. Всё менялось подспудно, чтобы взорваться и явить дикий мир будущего, неузнаваемый мир.

Какой будет новая история? Все предсказания о ней — предсказания «об арбузах величиною с дом», всего лишь линейная экстраполяция существующих тенденций. Ничего, чего бы ещё не было или на что бы не намекало сегодня, ничего иного для завтра наше воображение не сможет предсказать.

Чем дальше в будущее мы погружаемся в своих фантазиях, тем более шаткой становится их основание, конечно же, ни одной истории про далёкое послезавтра не суждено сбыться хоть частично. Ни звёздных войн, ни восстания машин, ни растворения в виртуале… ни Пандема, ни Панема, ни Апокалипсиса. Всё, что можно придумать, всего того не случится.

С ближайшим будущим не так. На самом деле оно даже в чём-то очевидно — в пределах вероятности «альфа», обратной вероятности «бета» некоего непредсказуемого события — катастрофы, великого изобретения, второго пришествия богов. И наша «альфа» поддаётся прогнозам, и все мы чувствует проникновение этого «малого» будущего в нынешнюю реальность. А предчувствуя, делимся друг с другом наблюдениями.

Мы залезаем в прошлое, мы прочёсываем настоящее, мы призываем богами данную способность предсказывать самые ближайшие события — и всё ради поисков ниточек, которые к чему-то могут привести.
Мы хотим знать новую историю заранее, потому что хотим быть готовыми к ней.
Но мы никогда не готовы.

 

 

 

раньше | к оглавлению | дальше