Разум. Восприятие и формы передачи информации. Часть 2

Представьте, что всё это — метафора развития человеческого сознания, стремящегося познавать мир, т.е. воспринимать, обрабатывать и давать обратную связь. Это единственное, чем сознание занимается, по правде сказать, занимается с разной степенью успешности, в зависимости от изначального потенциала, степени благоприятности окружающей среды и текущей культурной акцентации социума. По некой причине сознание особо заинтересовано в создании обратной связи. Оно настойчиво пытается сообщить миру, что видит его, слышит и т.д. Оно испытывает непреодолимое желание рассказывать об этом снова и снова.

 

На смену простейшему повторению пришло творчество. И пять базовых способов, комбинируясь и объединяясь, породили многообразие путей коммуникаций.

Пять базовых способов — пять углов пентагона, основания пирамиды коммуникаций; а вот, что зашифровано в его рёбрах.

Первым ребром стала музыка — комбинация звука и осязания. Звуки — это первый способ диалога с миром, осязание — лучший способ почувствовать мир, и неудивительно, что очень скоро они были объединены. Теперь звук производился не голосовыми связками, а телом — прежде всего, руками. Удары, щипки, сжатие — это как драка с миром за право голоса. И предметы создавали звуки, подчиняясь воле человека; а он впервые — впервые сумел подчинить что-то из мира своей воле. Теперь мир отвечал человеку в буквальном смысле: на удар — рокотом барабана, на щипок — стоном струны, на сжатие — хохотом трещотки… а на дыхание — самыми разными звуками, от чарующих до ужасающих. И порой звук достигает такой силы, что заставляет осязание сойти с ума — когда тело человека сотрясается в ритме под мощными волнами низких звуковых частот, когда мы слышим уже не ушами, а всем телом. Ритуальные музыкальные формы творили с людьми и предметами чудеса. Музыка первая начала процесс превращения «мира просто» в «мир человеческий». Ибо всё в нём делается под музыку и в определённом ритме. Вот первое ребро основания пирамиды невиртуальности.

Потом настала очередь скульптуры — соединения осязания и зрения. Каждое прикосновение к чему-либо, каждый акт осознания формы, рождал желание новых форм — тех же, но других; желание воспроизведения и изменения существующих, создание собственного мира — такого же, как нынешний, но чуточку иного. Но одному осязанию было не справиться — оно могло воспроизводить частности, но для целого требовалось иное. И здесь началась работа зрения: оно позволило увидеть целое и воссоздать его. Иной мир рождался под руками человека, иной мир рисовался ему в голове. Мир форм совершенных или улучшенных, реалистичных или символичных, экспрессивных или сдержанных. Форм, живущих и оживающих, может быть даже буквально. Дублируя своих создателей, они поселились рядом с людьми, напоминая о том, что есть идеальный мир, и они — посланники идеальности. Застывшие в камне и металле формы, образцы образов, скульптуры — второе ребро основания пирамиды невиртуальности.

Зрение никогда не остаётся на вторых ролях. Оно выбрала роль — главную роль в игре; из зрения и игры родился рисунок. Он отражает мир — реальный, воображаемый, божественный, но имеющий те формы, какие могли увидеть глаза человека. А игра — игра позволяла менять мир, придумывать заново, раскрашивать. И таковы рисунок и живопись: они метафоричны, они экспериментальны, они отражают не мир, но человека; здесь плохое зрение превращается в насыщенные цветами картины, а уверенность в вечности жизни — в простейшие формы с неисчерпаемым смыслом. Художественность означает авторство; человек уникален, ибо уникальна роль, что он исполнил своей жизнью. Заставляя других поверить в истинность этой роли, он меняет мир. Таково третье ребро основания, третий способ обратной связи. Здесь виртуальность мира как никогда не мгновенна, она живёт веками, веками меняет мир.

Игра продолжила эту цепь. Ритуальные движения, волшебные танцы, магические пассы; подражание, имитация и превращения — раньше всё это было только движениями тела, но позже в дело пошли движения ума. Слова стали новой опорой игры, её новой формой, и случилось чудо: соединение игры и слов заставляло мир изменяться на глазах. Сами люди почувствовали, как дрожит эта связь, как пульсируют в ней тонкие, непостижимые частицы эфира, меняющего чувства, мысли, вещи. Театр превратил разговор с миром в мгновенное волшебство. Теперь невооружённым взглядом можно были видеть перемены, быстрые, большие и малые, сиюминутные и расходящиеся волнами в будущем. Мир замер, наблюдая новую игру людей. Он не мог противиться её гипнотическому очарованию, хотя ещё вчера сам зачаровывал людей чем-то иным. Слова сделали магию игры совершенной. Слова дополнили и раскрыли её возможности. И это сделало театр четвёртым ребром основания.

Наконец, слова приобрели такое значение, как никогда ранее. Они взяли в помощники звук, и круг замкнулся. И как ни странно, слова и звук в соединении породили линейную письменность — записанные звуки, символы, которые значат больше, чем кажется на первый взгляд. Поначалу чтение было возможно только вслух, так, чтобы человек произносил то, что читает, — не только видел, но и слышал. Звук должен был заполнять мир; для этого он использовал слова. Слова должны были иметь силу в любой момент времени, для этого был нужен звук. А письменность — то, где сошлись их интересы. Книги победили мир, так должно было случиться. Слова и звуки в соединении превратились в визуальное. Последнее ребро основания было сформировано, и оно сотворило современный мир таким, какой он есть. Книги стали доминировать над всем остальным, и основание постепенно потеряло форму пентагона. И тогда его пластичный материал стал оказывать сопротивление деформации. Владычество книг подошло к концу.

 

Тем временем, строительство пирамиды коммуникаций не прекратилось. Для сопротивления деформации были возведены следующие «этажи».

После революции зрения, когда разум замкнулся сам на себе, он перешёл к третьему этапу общения с миром — совершенному моделированию его, трёхмерному моделированию. Соединение трёх каналов давало возможность создать самый правдоподобный образ. И дать миру понять: таким ты являешься, мир. И мир прогнулся под модели себя, и многие поверили, что в моделях можно остановить часть мира и удержать её там навечно.

И сначала это было радио — игра, слова и звук, собранные в чудесную трёхмерную модель, столь достоверную уже потому, что зрение было исключено из тройки, а разум додумывал недостающее, и это стало тренировкой перед приходом виртуальности.

Именно радио первым запустило два процесса — игру со временем и возвращение воображения.

Что касается воображения, то за «вершину высшей интегральной функции головного мозга» большей частью отвечает правое полушарие. Именно его «вина» в хаотичных, немыслимых связях между уже знакомым, в сочетании несочетаемого, в неожиданности ходов и переходов… За то, каковы наши сны, отвечает правое полушарие; не столько за то, что наполняет их, сколько за динамику этого наполнения. Пусть левое полушарие поставляет элементы, правое создаёт эмерджентность.

Радио исключило зрение и этим ввело в игру — снова — слух. Так началось возвращение воображения.

Давняя мечта человека — удержать мгновение. И хотя живопись, например, могла сохранять образы того, что давно исчезло, она всегда оставалось чем-то субъективными, прошедшим через сознание художника. Записи звука сохраняли чистое мгновение; прозвучавшее однажды, оно могло быть повторено многократно, оно могло быть распространено и во времени, и в пространстве тоже. И оно не проходило через пересказ и интерпретацию, вы слышали это мгновение собственными ушами, таким, каким оно было.

И с того момента («диалектического момента», с позволения сказать) началась новая революция — информационная.

После появления звукозаписи человек поверил всерьёз, что можно удержать мгновение, оставить его навсегда таким, каким оно было, до конца вечности продержать его неизменным. С той минуты появление фотографии стало неизбежным. Зрение должно было внести и свою лепту в игру со временем.

Соединение рисунка, осязания и игры дало фотографию. Мгновение настоящего теперь было не обязано становиться прошлым; его можно было увидеть в любой момент. У застывшего мгновения появилась и своя фактура — особое ощущение от прикосновения к отпечатку. На самом деле, ныне большинство людей воспринимает тактильные ощущения от процесса воспоминания как прикосновение к поверхности фотографии. А роль игры сводилась к тому, что теперь прошлое можно было создать. Добившись определённого эффекта на фотографии, можно объявить, что мгновение было именно таким, несмотря на то, что позирование не равно реальной жизни. Человек меняет мир так очевидно и просто, он меняет настоящее глядя на него как на прошлое и глазами своего будущего «я». Фотография создаётся не для «сегодня», она создаётся для «завтра», для того, чтобы спустя годы оставаться такой же, чтобы спустя годы прошлое было таким, каким мы хотим его видеть. Преломление реальности в фотографии впервые стало настолько явным. Обратная связь заработала в полную силу. Ты видишь мир таким, каким хочешь, и теперь у тебя есть доказательства того, что ты всё видишь правильно.

У реальности не оставалось шансов на самостоятельность. Воображение стало тяжелее реальности и качнуло чашу весов.

Но и здесь человек не был удовлетворён полностью. Он сумел сохранять прошлое для будущего, сделать настоящее одновременно и прошлым, и будущим, но он также хотел сделать настоящее вдвойне настоящим, возвести его в желаемую степень, смоделировать текущий момент полностью по своему вкусу.

И соединив самые важные каналы — звук, осязание и рисунок, он добился этого, он создал понятие инсталляции, как системы моделирования отдельной реальности, которую можно разделить с другими.

Эта система существовала очень давно; она появилась ещё тогда, когда был создан первый лабиринт. Вся архитектура, как система организации пространства, работала на эту идею. Но много позже идея пережила новый рассвет. Первыми ласточками были садовые путаницы, а дальше — дальше количество вариантов инсталляций и их форм росло и росло. Характерная черта инсталляции — она включает в свою систему координат буквально любого, проходящего мимо.

Ещё одна важная черта — «абсолютная моментность». Даже если инсталляция существует долгое время, она воздействует только на «сейчас», она не ставит своей целью сохранять прошлое, напротив, она всегда активна в настоящем (а через него — в будущем). Она меняет человека. Она взаимодействует с окружением, с самим временем, с переменчивостью всего. Она меняется сама, но заложенный в ней посыл остаётся неизменным. В зависимости от времени суток, сезона, погоды — через свет, от изменения фактуры с годами — через осязание, она меняется сама. Лишь звук меняется медленнее, тогда, когда начинают стареть материалы.

Инсталляция может существовать минуты — пока горит материал, или века — пока стоят камни, но сколько бы ни было растянуто её мгновение, это всегда именно мгновение, одно-единственное.

Инсталляция в каком-то смысле вершина достижений третьего этапа, она наиболее сложна для понимания, и наиболее сложен и длителен оказываемый ею эффект. Он может длиться всю жизнь человека. Его трудно порой отследить, но по своей силе он сравним со стихиями. Чтобы осознать его, нужно достичь высокой степени организации. И, напротив, чем сложнее среда инсталляций, в которой живёт человек, тем сложнее он сам.

И так инсталляцией закончился третий этап возведения пирамиды обратной связи.

 

 

 

раньше | к оглавлению | дальше