Разум. Мемы и архетипы. §1. Часть 1

Понятие «мем»[1] было введено Ричардом Докинзом в его книге «Эгоистичный ген». Сама книга посвящена описанию и доказательствам теории о том, что единицей осуществления естественного отбора является не вид или особь, а ген. Именно гены, стремясь бесконечно распространяться, борются друг с другом и внешней средой за выживание.

Здесь же Докинз озвучил теорию, что подобным образом ведут себя и мемы — устойчивые комплексные единицы информации, точно так же распространяющиеся и борющиеся за выживание, но их средой является человеческое сознание и то общее информационное пространство, которое создаётся через взаимодействие людей друг с другом. Мем о мемах оказался весьма успешным с точки зрения выживаемости и сумел заразить достаточное количество людей. Теория обрела своих приверженцев и стала родоначальницей меметики — дисциплины, исследующей мемы и их поведение.

Тем не менее, спустя достаточное количество лет и завоёванных умов, меметика так и не определилась с некоторыми вещами. Например с тем, что именно является мемом. Как уже было сказано, это устойчивая единица информации, но какая именно? Насколько мелким должно быть дробление? И напротив, в какой момент мы имеем дело уже не с единичным мемом, а с комплексом мемов? Здесь мнения расходятся, но для нашей темы это не столь важно.

Мы будем говорить о мемах не как о существах, обладающих волей (даже если это просто воля к жизни), а как о том, чем они являются на самом деле. О единицах, с помощью которых человеческое сознание выстраивается и структурируется, сначала испытывая влияние окружающих людей, в первую очередь родителей, сверстников и авторитетов, а позже — в идеале — под воздействием собственной воли (желаний) человека.

Я не компетентна в том, чтобы рассуждать, является ли в действительности ген, так сказать, субъектом естественного отбора, или же теория Докинза ошибочна или неполна. Мне кажется, что эта теория влечёт за собой несколько странных парадоксов, но главное, она мне по некоторым причинам просто не нравится, что ни в коем случае не является научным аргументом. (Но является моментом естественного отбора: мемы, составляющие эту теорию, во мне не выжили).

Что касается мемов, то о них мне рассуждать проще, поскольку а) в настоящий момент времени все люди, интересующиеся меметикой, знают о них, в общем-то, одно и то же, так что все мои теории и выводы будут строиться на фундаменте, столь же прочном, как и мысли всех прочих исследователей мемов. И, б) будучи человеком разумным, я имею дело с мемами каждый день моей жизни, я создаю, принимаю, распространяю или отвергаю и специально изучаю их.

Из того, что мы знаем о мемах сейчас, никак не следует, что они подобны генам во всём, скорее наоборот: меметики признают, что слепой перенос свойств генов на мемы ложен. Например, мем никогда не копируется в точности, все копии мемов различны, в отличие от копий генов. Копии мемов — это скорее их штаммы той или иной степени вариативности. Странствуя от человека к человеку мем мутирует, но в то же время остаётся узнаваемым, пока в какой-то момент не срабатывает первый закон диалектики. Узнаваемость мема обеспечивается, чаще всего, несколькими основными единицами информации, которые можно назвать его корнем — в морфологическом смысле. К этому корню могут прибавляться «суффиксы» и «приставки», у него могут меняться «окончания» в зависимости от обстоятельств, но пока «корень» не мутирует в нечто совершенно иное, смысл мема остаётся нетронутым. Со временем вокруг старейших мемов образуются гигантские шлейфы того, что кто-то счёл бы информационным мусором, но что только работает на укрепление мемов и превращение их в намного более устойчивые конструкции — стереотипы или архетипы. Существование этого шлейфа не только не мешает узнаванию архетипа, но более того, позволяет нашему разуму устанавливать связи между самыми дальними «окончаниями» — через «корень» мема-архетипа. Именно по этой причине мы знаем, например, что между крестом и солнцем есть связь. Мы можем не задумываться над этим, но в нашем бессознательном эта связь крепка, она вибрирует, создавая новые смыслы, помогает воспринимать мир сразу на нескольких планах и — что для нас, людей, имеет всегда огромное значение — доставляя нам особый вид удовольствия. Дело в том, что думать — вообще приятно, а чуять различные смыслы, играть ими и комбинировать их самыми удивительными способами — приятнее во много раз. Этим мы занимаемся, например, когда шутим или воспринимаем шутки. Мы приходим в восторг от парадоксальности юмора и радуемся ему. Мы так же любим загадки, головоломки и каламбуры по той же причине: мы испытываем удовольствие, находя, выстраивая или восстанавливая связи, поскольку стремление к упорядоченности каким-то образом заложено в нашей природе. Так что мемам, которые в неком смысле есть дети энтропии,  для выживания в созданном людьми информационным пространстве необходимо встраиваться в структуры или создавать их. Стратегия выживания мемов, таким образом, такая же, какой была у первых клеток на заре формирования земной жизни: создавать многоклеточные организмы. В чём-то мемокомплекс подобен многоклеточному существу, и именно поэтому его жизнь более продолжительна, а сам он более устойчив к воздействию внешней среды. Чем старее и обширнее мемокомплекс, тем сложнее его разрушить.

Но самое интересное, что в конце концов, даже мемокомплексы объединяются в огромные конгломераты, для которых у нас тоже есть названия: национальное самосознание, культура (в значении совокупности идей и объектов, которые присущи конкретному народу или периоду истории) и даже информационное пространство, которое одновременно и место действия, и совокупность действующих в этом месте субъектов, а также объектов, испытывающих на себе действие последних.

Конгломераты могут меняться со временем (точнее, как и любая система, они должны меняться ради собственного выживания), но в них всегда есть ядро, которое питает всё остальное, ядро вечное и, в общем-то, неизменное. То, что мы бы назвали сутью.

Например, конгломерат мемов, соответствующий информационному подпространству индоевропейской общности. В нём существуют очень устойчивые мифы, образы и мотивы, которые и делают нас, членов этой общности, близкими друг другу. Мы можем найти эти схожие мотивы в морфемах нашего языка, в отношении к некоторым животным (например, где-то глубоко-глубоко-глубоко внутри каждого из нас всё ещё живёт представление о том, что крупный рогатых скот — это символ достатка), в обожествлении солнца и огня. Хотя последнее должно быть свойственно всем людям, поскольку преклонение перед солнцем (и другими силами природы) — один из самых древних и глубоких архетипов.

Мемы создают пресловутый «культурный код», считываемый представителями конкретной культуры, но недоступный для «чужаков». Группы и общности издавна используют мемы, чтобы «метить» своих членов. Мемы, безусловно, участвуют в поддержании групповых ценностей, но не только это: группа буквально говорит на одном языке; язык тысячелетиями и был тем секретным кодом, по которому люди узнают членов своего племени. Не на пустом месте возникла байка о том, как далёкие предки британцев в качестве пароля использовали слова со звуком [ð/θ] («th»): смог произнести — свой, не смог — голова с плеч. Звук — ещё не мем (хотя фонема, видимо, уже может быть мемом, например, такая древняя как «ма»), но эта байка — отражение того, как мы все на самом деле рассматриваем язык, на котором говорим. Человек, знающий иностранные языки, — уже немножечко свой среди чужих.

Язык сообщества постоянно видоизменяется, внутри сообщества рождаются и гибнут (или присоединяются к ядру мемокомлекса и выживают) малые мемы. Человека, потерявшего связь с сообществом и выбывшего из этого процесса, неслучайно посещает чувство отрезанного ломтя. Это именно то ощущение, которое подспудно владеет первым-вторым поколением эмигрантов и их сообществами; и особенно часто оно выражается в ощущении «потерянного языка». Родной язык становится для них чужим, поскольку в то время как языковая среда основной общности бурлит, видоизменяется и куда-то эволюционирует, их собственная как будто застывает во времени. Изменения, происходящие в ней, гораздо менее значительны и активны, и зачастую нежелательны, поскольку связаны, в первую очередь, с заимствованием и забыванием. Любопытно, что в подавляющем большинстве случаев изменения языка основной общности эмигрантским сообществом воспринимаются в негативном ключе, чему, к примеру, можно назвать две причины, субъективную и объективную. Субъективная касается естественного желания человека и группы защищать свои собственные мемы (что особенно важно в случае языка, поскольку именно он формирует способы восприятия информации о мире, её обработки, а также обратной связи, т.е. формирует мировоззрение и самовосприятие человека). Объективная вытекает из того, как эволюционирует язык: это всегда происходит в разговорной речи (а в наше время ещё и в той части Интернета, которая, хоть и является печатным текстом, но по сути своей соответствует разговорному общению, т.е. в блогах и социальных сетях). Письменная речь лишь фиксирует происходящие изменения, и мало-помалу в литературный язык проникают артефакты разговорного. Но вот что любопытно: так происходит из века в век, и этот ручеёк никогда не останавливается. Вчерашние разговорные словечки сначала становятся нормой, потом — литературной нормой. «Ухудшение» языка — всего лишь иллюзия, но очень яркая. И потому эмигранты очень часто характеризуют «новый» язык бывшей родины как «мусорный», «безграмотный» или «язык подворотен».

Это нормально: так происходило всегда и будет происходить ещё долгое время. Как показывает настоящее, глобальная сеть замедляет процесс нарастания разрыва между языком основной и малых общностей, но не отменяет его.

—————————————————
[1] Иногда пишут «мим» — этот вариант безуспешно пытался закрепиться в русском языке в самом начале карьеры теории мемов.

 

 

 

раньше | к оглавлению | дальше