Пустое место

***

Это пустое и светлое место, это пространство света — вот и всё, что можно о нём сказать.

 

Дыра в стене, через которую в мир проникает свет, волшебная картина — это пространство света; это точка отсчёта, это центр координат, это ноль, ибо здесь всё обратилось в свою противоположность, чтобы воплощаться заново — в произвольной последовательности.

Это образы — фотографии, висящие в светлой пустоте. Когда они нужны, они здесь; при желании, людей на них можно заставить двигаться и разговаривать. Или же фотографии можно превратить в окна, и тогда подключить к исследованию все имеющиеся чувства, не ограничиваясь зрением и слухом. Это галерея лиц людей, получивших в конце возможность окунуться в пространство света.

Приходя сюда, я всегда сперва вижу ту игру света и тени, что складывается в лицо женщины — одной и той же, но в разных жизненных обстоятельствах и в разные периоды времени. То ей шестьдесят, то пять, то она повар, то крестьянка, то смугла её кожа, то бела, но как бы ни менялась она, внутреннюю суть не скрыть: я узнаю её, чью бы роль она не исполняла. Эта женщина — моя мать.

Потом я обращаю внимание на тех, чьи лица появились в галереи за время моего отсутствия — долгое ли, короткое; некоторые вызывают мой интерес, насчёт других я недоумеваю, что же нашло в них пространство света.

Насмотревшись вдоволь, я возвращаюсь к первому портрету, к женщине из света и тени; это традиция, это приветствие и прощание. Пространство света говорит со мной её голосом; голос — единственная константа, он всегда остаётся одним и тем же.

Однажды я пожелала жить в сказке, моё желание исполнилось,  и я не жалею об этом. В сказке у всех есть своё тайное волшебство, и моё — это возвращаться сюда, чтобы разглядывать лица из света и тени, фотографии людей, побывавших в пространстве света. Там, где я живу, ещё не изобрели фотографий, но там, откуда я пришла в пространство света в первый раз, фотографий было множество.

Я забываю тот мир, но некоторые вещи из него мне нравятся, и я берегу их образы в уголке моей памяти.

Меня зовут Герда, я живу в сказке и возвращаюсь в пространство света, потому что… я делаю это; вот и всё, что можно обо мне сказать.

***

В этой рамке не стекло — тонкая плёнка, вздрагивающая от моего дыхания.

За ней ничего нет, но всё равно — там чья-то жизнь.

 

Так я и путешествую: мир за миром, книга за книгой. Скольжу от одного взгляда до другого, как лучик, как солнечный зайчик. Это моя награда.

Когда мне хочется, я обращаюсь в человека, наряжаюсь в точную копию последнего из тел, которые довелось носить моей душе. Тонкие пальцы музыканта — или убийцы, севшее зрение ювелира — или программиста, яркая улыбка артиста — или продавца. Я не определился — это тоже моя награда.

Мне было позволено вернуться туда, где всё ещё царствовала неопределённость, потому-то я могу быть даже солнечным зайчиком. Для меня не все ещё решено, я ещё не прожил жизнь, и совокупность моих поступков и несопротивлений ещё не встала плитой над моей могилой. Я свободен.

Тонкие пальцы мои помнят все те ниточки, что они держали в руках. Может быть, пальцы даже помнят, как именно дёргали за них — с расчётом или наобум, только чтобы привести в беспокойное жизненное метание тех, кто был на других концах ниточек. Не только каждый взмах руки, но и мимолётное движение моих век имели решительные последствия, и я был бабочкой, от крыльев которой извергается вулкан. Я был счастлив.

Я был доволен. Я был склонен полагать, что хороших последствий я вызвал больше, чем плохих. Я не знал, что однажды из темноты, наступающей после того, как стремительность пули раздвигает мышцы человеческого тела, появится свет… что это будет не бог, а просто свет. И конечно, я не знал, что именно выберу. Что выберу именно незнание.

Это моя награда: получить то, во что никогда не верил, и даже не задумываться, за что же ты это получил. Всё неопределённо, неясно, кроме одного: в этой раме не стекло — тонкая плёнка, дрожащая от моего дыхания. А за ней — колотится, бьётся, заявляет о себе миру новая жизнь. Ещё одно тело, которое готова примерить моя душа, когда наиграется вдосталь неопределённостью свободы.

Ну а пока я — солнечный зайчик. Это моя награда.

***

Мёд на губах — только они не замёрзли, всё остальное покрылось инеем.

 

Попадая сюда, в белое море, в безвоздушное пространство, где свет не имеет источника, я ударяюсь в слёзы. Я не могу контролировать себя, и почти сразу начинаю шмыгать носом, тру глаза, тут же краснеющие и опухающие до щёлочек, вытираю щёки, в тщетных попытках высушить с них влагу. Но слёзы текут, текут, текут — солёная река, всё невыплаканное за время жизни горе обращается в слёзы.

И скоро их становится так много, что я не успеваю их вытирать, да и рукава, что я использую вместо платка, к тому времени промокают насквозь. И я в очередной раз сдаюсь. Я опускаю руки, я позволяю телу делать то, что оно хочет, позволяю разуму отключить остатки контроля.

Я снимаю мокрую одежду — чтобы избавиться от мерзкого ощущения того, как она липнет, будто прирастает к телу. Она будто хочет согреться, но тепла, сохранившегося во мне, недостаточно, чтобы отогреть двоих. Я спасаю свою жизнь — это инстинкт, хоть у меня уже нет жизни, и странно, что все ещё есть инстинкты для её сохранения.

Я вытягиваюсь в «воздухе», парю в невесомости, не ощущая никакой потенциальной опоры вокруг. А слёзы ведут себя так, будто ещё есть гравитация; они стекают с ресниц, по щекам, шее, ключицам и дальше, растекаются по всему телу. Они обволакивают, они увлажняют, они стягивают кожу, но не успевают высохнуть.

Невозможно, чтобы в человеке было столько свободной воды, и всё же моя река слёз тонким слоем распределяется по мне, не пропуская ни миллиметра кожи. Только тогда слезы стихают. И начинается самое страшное, чего я боюсь, во избежание чего сопротивляюсь слезам, хотя каждый раз проигрываю.

Мне становится холодно. Невозможно, чтобы понижалась температура той субстанции, что заполняет это место, наверное, я сама — источник своего холода. Слёзы становятся льдом, потом меня затягивает инеем, изморозью, кристаллическими узорами. Я не шевелюсь, жалкий источник тепла внутри меня гаснет всё равно. И я закрываю глаза.

Мне больно. Это сердце промерзает насквозь. Мне больно. Лопаются барабанные перепонки, умирают глазные яблоки. Мне больно, у меня уже нет кожи.

И только одно я ещё чувствую — на моих губах вкус мёда. Я знаю, я помню этот вкус…

Каждый раз я совершаю одну и ту же ошибку, каждый раз попадаю сюда и каждый раз возвращаюсь, чтобы найти тебя в новом обличье, поверить тебе, быть с тобой. Всё заканчивается одним и тем же, но вот что: в конце уже нет боли, но есть мёд на губах. Я не перестану искать и находить тебя, возвращаться в это пустое место, замерзать и ощущать мёд на губах, рождаться заново, искать и находить тебя…

Ведь возможность поступать так снова и снова — это моя награда.

***

Звонкий дождь этим утром разбудит меня; слева и справа — лишь летний звонкий волшебный дождь, вверху и внизу — лишь вода, вода, вода.

 

Этим летом дождь идёт особенно часто; я смотрю на картины, что появляются на стенах, каждое утро — новые, и слушаю дождь, ибо… я жду.

Жду тебя, тебя, жду, жду, жду, под плеск, шёпот, дыхание, скрип дождя, жду, жду, жду…

Я — воплощённое ожидание, бесконечный дождь, поглощающий сам себя, чтобы продолжаться дальше. Круговорот воды в природе, в отдельно взятом месте, во время отдельно взятого куска лета. Время…

Время? Что это? Какой оно имеет смысл и имеет ли смысл оно вообще? Когда оно измеряется новыми открытками тех солнечных тропических мест, где я никогда не была, и только этим. Из-за дождя нет смены времени суток, и, может быть, нет времён года. Я лишь помню, что сейчас лето. Я точно знаю, что фотографии тропиков меняются по утрам.

Сколько идёт этот дождь, сколько длится это лето? Я не помню, когда началось моё ожидание, кажется, я почти забываю, кого же жду.

Я забываю твоё лицо, помню ещё вкус губ, языка и дыхания; забыла рост и фигуру, но узнаю тебя по тому, как ты меня обнимаешь; что-то ещё я не помню… а глаза у тебя серо-зелёные, серые, зелёные… главное, не забывать, какие у тебя глаза.

Дождь не кончается, не кончается, в нём уже не бывает перерывов, и фотокарточки забывают меняться, — время остановилось окончательно, а я жду. Жду, жду, кого? Тебя. У тебя серо-зелёные глаза, серые, зелёные.

Нет времени, нет лета или утра, есть вода, вода, что смывает память. Память? Что это?

Время? Как это?

Ожидание? Кого? Того, у кого серо-зелёные глаза. Я всё ещё помню.

Даже здесь, когда меня саму стирает из реальности нереальный дождь, когда моя жизнь закончена, в пустоте света, я всё ещё помню цвет твоих глаз, я всё ещё помню своё ожидание. И это — моя награда.

***

Капли. Светлая ночь медленно отступает, и ещё более пронзительный свет приходит на её место. Темноты нет.

 

Всю жизнь мы проводим во тьме, но понимаем это очень редко. Тогда, когда свет вдруг заливает нашу жизнь. Только тогда становится очевидным, что раньше о свете мы ничего не знали, а всё, что принимали за свет, было в лучшем случае сумерками.

Это светлое место, но даже оно темнее, чем был тот свет, о котором я говорю.

Это был свет фар.

Это был свет фар? Свет фар в конце туннеля?

Это был взрыв, ослепительная световая волна, прошившая насквозь моё тело? Это было неправильное солнце в небе?

Этот свет был смертельным, так или иначе, он убил меня, так или иначе, потому что жить после него и без него было невозможно. Просто невозможно… никак, противоестественно, несовместимо с законами существования мира. Чтобы жить после света, но без него, нужно было выйти за пределы известного мне мира. А лишь об одном таком надёжном способе у меня были сведения, способе, вычёркивающим человека навсегда из книги мироздания.

Но свет?

Если бы… если бы жизнь не стала для меня такой невозможной, если бы я не вырвался из мира, тогда — помнил бы я, что же было источником света? Мне очень, порой мучительно, хочется знать хоть что-то об источнике.

Только знание это привело бы всё к тому же, всё к той же несовместимостью с жизнью.

И пусть я давно не живу, пусть я рисунок на несуществующей стене, эхо дыхания, несколько белых частиц пустого пространства, даже это перечеркнул бы тот свет.

Я ничего не помню. Это моя награда — ведь я всё-таки видел настоящий свет.

***

Тишина, открывшая двери в бесконечность, серые глаза, всматривающиеся в темноту этого моря, тишина, открывшая… это пространства света, пустое, тихое место. И оно придумано мной.

 

Когда свет имел цвет — имел спектр, то и эмоции имели спектр, и реакции тел не были столь однообразными. Это было раньше, до того, как эксперимент был введён в финальную стадию.

Сначала мы длительное время контролировали каждый «шаг» пульсирующего тумана; иногда он вытягивал ложноножки и делал шаги по-настоящему, но чаще просто перемещался из одного сосуда в другой. Эта игра ему нравилась: перетекать по сложным сочленениям прозрачных армированных труб, исследуя повороты, изгибы, переходы — стеклянный лабиринт, на радость своим создателям, нам. Он был как зверёк, попавший в незнакомую среду, или даже как маленький ребёнок, недавно научившийся ползать. Но потом его интерес ослаб: пространство оказалось исследованным до конца и ничем уже не могло развеять информационный голод тумана.

Вместе с его стеклянным лабиринтом туман поместили в огромную сферу, переполненную всевозможными предметами, связанными и несвязанными, подвижными и закреплёнными намертво, различной текстуры и плотности. После этого лабиринт был открыт.

Туман был вне себя от радости, это было заметно не вооружённым взглядам. Наши вооружённые приборами умы это также отметили и доказали.

А потом стало понятно — он не видел, не чувствовал цветных предметов, он проходил сквозь них, и крупинка за крупинкой они теряли цвет, а он становился больше.

Некоторое время это нас не беспокоило, мы не замечали, что, увеличиваясь в размерах, он умнел… и становился всё более голодным.

Он умнел… и становился голодным.

…потом было поздно. Не было цвета, не было эмоций, не было реакций, не было мыслей. Это последний рывок, это пустое, светлое место.

Не я создал его… но я создал его. В предпоследний момент, когда время было уже упущено. Ничего не осталось, никаких ресурсов, кроме моего воображения, моей жизни, моего воображения, моих мыслей, воображения и жизни… и мыслей.

Это пустое, светлое место; это моя душа, столь бесконечная, что туман — всего лишь микроскопический кусочек пространства, и как бы он ни рос, ему не заполнить её.

Иногда в этом безвоздушном свете я вижу радугу. Это — моя единственная награда.

***

Синее небо безумно, алое пятно в его центре — это лента в моей руке или разрыв в пространстве, откуда течёт на землю огонь? Или — нет никакой разницы?

 

Синее небо беспечно улыбается, заглядывая в окна нашего дома; оно разрезано на квадраты, на прямоугольники, на полосы, но улыбка есть в каждом его куске, в каждой его отдельности, обособленности, частичке.

Люди — разрезанный на стереометрические тела социум, и зверская улыбка его светится в каждом. Самые тёмные черты, самое дрянное из коллективного всплывает на поверхность, как только человек достигает определённого возраста. Стоит только ему перестать рисовать наивные пейзажи с безупречной композицией, стоит только увлечься реализмом, сформулировать требование: «чтобы было похожее на настоящее», стоит, в общем, перестать следовать интуиции ребёнка, и начинается этот процесс. Наверх всплывает лёгкое, а значит пустое, вниз идёт имеющее ценность. Значит ли это, что мы обречены на социальную сансару? Конечно.

Мы обречены.

Синее небо, изначально целое, разделено искусственными границами; а мы — мы были целым изначально или пытаемся соединиться искусственно в нечто большее?

Я держу красный лоскут — часть старого, развалившегося атласного жилета, примеряя его к небу. Алое на пронзительно синем; это уже не разбиение на части, это раковая опухоль, необратимые изменения собственных частей, внутренний враг. И я — я этому причина.

Мы — раковые опухоли самих себя. Это не ново, но когда понимаешь это сам, чувствуешь головокружение от чувства приближения к истине.

Алое — это очищающий огонь; пусть он вывернет всё наизнанку, но оно, наверняка, будет к лучшему. Алое сулит перемены.

И я, я этому причина.

Огонь, огонь, алые языки, они вблизи совсем другого цвета, а их ласка вовсе не так уж нежна, как казалось отсюда, с земли, при взгляде на алый лоскут на фоне безупречного неба.

Небо не принимает, так, может, приняла бы вода; но я выбрал огонь. Рамы окон выгорели напрочь, и некоторые части неба снова стали целым. И в этом целом, в этом целом был свет.

Я видел свет. Я не хотел быть обречённым, я освободил небо, и я увидел свет.

Я вижу его до сих пор. Это — моя награда.

***

Здесь я узнал истинную тишину; до того я знал лишь цену ей, в том мире, где я был раньше, она продавалась по капле. Это — пустое, светлое и очень тихое место, здесь нет ничего, что могло бы создавать шум, кроме моих мыслей.

 

А мои мысли, так уж сложилось, бесшумны.

Никогда от них не было никакого проку, никакое движение не рождалось от них, никакой огонь они не зажгли. Тихие, бесплатные и бесцельные мысли тихого бесцельного человека, за жизнь или смерть которого никто не даст ломаного гроша. Я был незаметен настолько, что и тени, и свет, и люди проходили практически сквозь меня. А если кому это не удавалось, то на секунду он замирал, удивлённый, взирал на меня — всегда сверху вниз, вне зависимости от роста, — и шёл дальше, тут же забыв обо мне.

Я — прозрачной слюды кусок, осколок бракованного зеркала, старый выцветший витраж, на котором ничего не разобрать. Я всегда был от всего в стороне, и всё было в стороне от меня. И что я думал, то оставалось только мне, больше никому.

Но я слышал внешний шум; даже скользящие тени имели свой собственный звук, и я знал об их движениях всё. Но люди шумели громче всего; их мысли наводняли мир призрачными звуками, их эмоции сплетались в странные мелодии, а уж их голоса… я слышал их повсюду, в любое время, и во сне тоже; я не прятался от них, куда было прятаться? Я любил их слушать.

И я думал, что так бывает со всеми. Что поэтому люди замечают друг друга, относятся друг к другу; и что мои мысли совершенно бесшумны, поэтому они не знают о моём существовании.

И только за десять минут до конца я узнал правду: они ничего не слышали. Мой глас звучал над миром непрерывно, и повинуясь его песне, двигались земная кора и воздушные потоки, закручивалась в недрах планеты лава, и воды приливали и отливали; и текла по-особому история, согласуя свой путь с руслом моих мыслей.

А людям было не дано услышать ни меня, ни себя; и были они так глухи, что когда однажды, узнав истину, я закричал от обиды, они только тогда услышали этот крик, и он был непереносим для них, как и для мира.

И потом я попал в тишину. В светлое, пустое и поистине бесшумное пространство. И только тогда я узнал, что мечтал об этом всегда — в том нескончаемом шуме я мечтал об истинной тишине. И она — моя награда.

***

Волшебный огонь окрасит всё в яркий синий цвет, и спустится с неба звезда, чтобы открыть дверь. Пока же ключ от неё — у меня.

 

Я был хранителем всех ключей на свете, и каждый знал это. Если у кого-то была потребность в ключе, он приходил ко мне, и я давал ему ключ.

Найти нужный ключ не так-то просто; нужно уметь разглядеть в человеке самую злую, самую мерзкую его часть. Ту, что способна на всё. Как бы глубоко ни пряталась она в мутном водоёме души, я находил её. Я видел дверь, за которой её заперли, и устройство замка. Ключ, что был нужен каждому, являлся негативом того, что отпёр бы замок.

Я сделал множество негативов на своей памяти. Когда счёт перевалил за десять тысяч, я оглянулся вокруг: мне было 63 года, две трети которых ушли на ключи.

И тогда я понял: теперь есть только один человек, который в самом деле нуждается в моей помощи. Только один — я сам. Потому что жизнь моя ушла в никуда.

И больше я никогда не отвечал на просьбы, но люди продолжали приходить и просить. Конечно, как всегда, каждый верит, что может стать исключением.

Я искал разгадку. То, что было так просто разглядеть в других, в себе я увидеть не мог. Как бы близко я ни подбирался к двери, она чудесным образом исчезала в самый последний момент. И я снова начинал поиски.

Упрямство — вот единственное, что не позволило мне остановиться. Никакой надежды, только упрямство.

Оно привело, в конце концов, меня к разгадке. Я увидел дверь, я увидел замок, я увидел, что негатив к нему невозможен, только дубликат. Мой ключ к жизни — это ключ к смерти. Выпусти хоть одного зверя, и остальных двери уже не удержат.

Я выбрал свой путь, и путь был верным. Там, где я теперь, светло и пусто. Я открыл дверь, вошёл туда и запер её. Зверь терзал меня вечность, но не смог найти ключ. Я был ключом, и я запер дверь навсегда. Тишина, свет и пустота в ожидании синей звезды — вот моя награда.

***

Медленно затихли радужные колебания от моего появления, наступила тишина цвета. Я снова был одинок, я наслаждался тишиной и чистотой безлюдного мира. Я был сам как эта тишина, почти совершенен, потому что не имел ни тела, ни души.

 

Я был ничем и никем, здесь я был самим собой. Настолько полным было это ощущение, настолько непохожим на что-либо иное. Я помнил слишком много цветов, слишком много звуков, слишком много лиц и поступков. Всего слишком много — и всё это вовне. Себя я не помнил.

Когда я выхожу из пустого, светлого места, когда на время я покидаю идеальное убежище, я снова растворяюсь во всём этом «вовне», но ещё хуже то, что я растворяюсь в «них».

Во всех, кто живёт, когда я уже умер.

И если бы это было лишь после смерти, если бы я был призраком, растягивающимся в тонкую паутину от соприкосновения со слишком плотным ныне миром. Но и при жизни я растворялся.

«Они» пожирали меня. Я поначалу не понял, что дело в этом. Ведь признаки моего состояния могли говорить о чём угодно: я путал слова, я писал сначала вторую букву, потом первую, и то же делал со слогами; я точно также и читал, переставляя предлоги, меняя тем самым значения фраз. Я всё понимал и всё видел, но всё менял местами.

Ведь, правда же, это могло значить что угодно? Я списывал это на усталость, на плохой сон.

Свет становился более тусклым — иногда. Я щёлкал выключателем, я видел, что лампа горит и потухает, но не было никакой разницы в освещении. В комнате оставался полумрак.

Изнашивалась не только моя способность воспринимать и отображать мир, даже обувь моя стала изнашиваться вдвое, втрое, в десять раз быстрее, и отлетали пуговицы на новой одежде, и рвались уголки у прочного портмоне.

«Они» каждый день отъедали от меня ещё один кусочек. Кусочек за кусочком, один за другим.

«Они» не поступали так специально. «Они» просто жили — но за счёт меня. «Они» и не подозревали об этом.

Я узнал потом, что есть и другие, такие же как я; батарейки мира, подпитывающие его яркое свечение. Это закон сохранения энергии: когда мир стал слишком ярким, ему понадобился дополнительный «источник питания».

Не думаю, что было что-то вроде лотереи, жребия или даже сознательного отбора кандидатов некой высшей силой. Был перст судьбы. Слепой, слепой судьбы.

Я узнал потом, что кое-кто из нас находил выход, питаясь ещё кем-то. Есть не только сохранение энергии, есть ещё инстинкт самосохранения, и он подсказывал выход: чтобы выжить, нужно убивать.

А я просто потух, когда пришло моё время. И тогда, только тогда я ощутил истинное, блаженное одиночество, пустоту и чистоту пространства света.

И я думаю, что это — моя награда.

***

Гаснущие угли последний раз мигнут красным и подёрнутся, наконец, пеплом, и я открою глаза в новом мире. В нём нет ни цветов, ни звуков, но лучше всего, что в нём нет того жара, что разрушает не только тело, но и душу. Нет страха, Нет огня.

Это пустое и очень светлое место. Здесь столько света…

 

Я родился во тьме, как и большинство: было три часа ночи, так мне говорила мать. Она боялась этого часа, именно тогда сильнее всего демоны и слабее всего души, и шепчут во тьме голоса, рождающие жажду в сердцах.

Она боялась за меня, страшилась, каким станет ребёнок, родившийся в такой час. Но прошло несколько лет, и она убедилась, что, напротив, я меньше других слушал волны и бурю, и крепче других спал по ночам, не откликаясь на шёпот, и никогда не чертил на песке странных букв и знаков, приходящих в голову ниоткуда, но остающихся там навсегда — чтобы рождать кошмары и видения.

Я был обычным в мире необычного, и мать радовалась, глядя на меня. После того, как отец ушёл к вечным снегам в поисках несбыточного и, хотя обещал вернуться, исчез навсегда, она находила утешение только во мне и моей обычности. Всё же печаль жила в её сердце, и мать умерла слишком рано.

Я смотрел на таинственный мир вокруг: понимая его необыкновенную притягательность, не мог я понять другого. Как люди не видят, что на самом деле важно? Зачем идут они за миражами и химерами, за зыбкими словами, смысл которых совсем иной, чем им кажется? Почему не видят, что теряют при этом образ творца — теряют души свои, оставаясь лишь внешне подобными ему — до поры до времени.

Они видели за каждым словом старых книг обещания чудес, а я видел лишь буквы, из которых эти слова состояли. Иногда я складывал значки произвольным образом, чтобы получить какое-нибудь хорошее предсказание. Я видел и меньше, и больше, чем остальные, но я оставался свободным.

В ту ночь, когда разразилась самая страшная буря, и океан разошёлся, открывая путь Спящему, каждый из нас принял свой истинный вид. И когда я огляделся вокруг, я не увидел ни одного человека, ибо впервые внешний облик жителей города стал равен их внутреннему, и оказалось, что никто здесь не сохранил душу.

Остался только я, и я бросился к ратуше, на верхушку башни, чтобы увидеть, как морской ужас рушит город по пути на волю. И только смотритель городских часов, как и я, оставался человеком — я нашёл его там же, наверху.

Кошмарное существо приближалось, и твари, занявшие город, склонялись перед ним, но оно не обращало на них никакого внимания, а самые неосторожные так и вовсе оказались раздавлены его огромным телом. Это было самоё тьмы, отравившей наш мир неутолимой жаждой, заполнившей его весь, от конца до края, лишившей всех, кто родился в нём, надежды.

Смотритель часов поджёг башню, и мы ждали, когда привлечённое ненавистным огнём, оно попытается задавить, затушить его, когда подползёт к башне… мы не думали, что падение ратуши причинит ему серьёзный вред, но это было единственное, что мы могли сделать.

И я помню сильнейший удар, разрушивший стены, я помню падение, огонь, молнию и липкую тьму, понёсшуюся рядом со мной, но не помню падения, лишь как потом догорали угли — и вставало солнце. И его было всё больше, и я понял, как должны были складываться буквы в древних книгах, и я увидел обещанный ими всеми свет.

Я увидел свет, поглотивший тьму, и это было для меня наградой.

***

Сегодня цвета померкли и обнулились, я и понял, что была права моя матушка, говорившая, бывало, будто однажды солнце застынет на небе навек. И высохнут моря, потрескается земля, а из трещин выйдут в мир новые люди, созданные из белого света.

Это пустое и очень светлое место. Это трещина в моём бытие, и я создал её сам.

 

Лишь померк свет, я вошёл в комнату из металла и стекла, где вместо пола были неплотно уложенные стальные балки, а стены были собраны из старых и новых листов обшивки.

Дверь шлюза затянулась плотной чёрной плёнкой, и комната погрузилась в сумерки. Только один был источник света — моя едва мерцающая кожа.

Я сел на пол, поёрзал, пытаясь найти положение поудобнее, чтобы не впивались в меня острые грани балок. Я снова оглядел свою тюрьму: расплавить её и выйти отсюда в огне и текущем металле было делом совсем простым. И я мог бы пойти дальше, оставляя следы в коридорах старого корабля, прожигая стены, и выбраться в космос, стать потоком фотонов и через 325 тысяч лет достигнуть своей родной звезды.

Но корабль моих негостеприимных хозяев мог ходить сквозь червоточины, и для него это расстояние было делом нескольких моих дней.

Я вытянул ноги, а потом лёг. Я даже слегка подплавил металл, сделав себе лежбище. Я задержусь здесь на какое-то время, — подумал я и заставил себя уснуть.

Я спал недолго — мозг даже не успел по-настоящему остыть, мысли ещё двигались со скоростью много большей, чем должны были. И когда меня разбудили пинок и грубый голос, в котором звучали и требование, и страх, я не сразу смог разобрать слова, слишком медленно они прозвучали для моих разогнанных мыслей.

Я потратил ещё немного времени на торможение, но меня уже всё равно подняли и потащили; я чувствовал, как они злы и напуганы, мои негостеприимные хозяева. Они всего лишь пираты, не слишком удачливые, к тому же, и их корабль можно легко назвать бедным, старым и даже жалким, такой он и есть. Я — их единственная добыча за много месяцев, и мне даже немного жаль их, потому что они так рассчитывают на меня, но ничего не получат.

Я первый человек-звезда, которого они видят, они слыхали, сколько за меня можно взять и как использовать к своей выгоде, но, кажется, они не подозревают, на моё племя способно.

Те, кто что-то знают об этом, обходят нас стороной.

Меня притащили в машинный отсек, поближе к двигателю; я почувствовал его возраст и усталость, услышал его тихий шёпот — он сказал мне, что не имеет значения, дам я ему звёздного света или нет, скоро он остановится. Я не успею добраться до звезды.

Между тем мои хозяева оказались более осведомлёнными, чем я ожидал: они принесли адскую машину, устройство, изобретённое где-то далеко в будущем, попавшее сюда по недоразумению, которое мне уже не дано будет исправить. Оно снимало все барьеры, и я боялся его — только его во всём мире. Как же оно попало к ним? Они действительно настоящие неудачники.

Я посмотрел на них и попытался вспомнить их язык. Я заговорил, я сказал им, что это опасно. Они испугались ещё больше, и я понял, что они действительно не знают, что в первую очередь я человек, а потом уже звезда. Но они были в отчаянии, они тоже видели, что их двигателю приходит конец, и совсем не хотели остаться внутри червоточины, пока тепловая смерть не покончит с их миром.

Они совершили ошибку. Тепловая смерть — не единственный исход. Того будущего, в котором было собрано устройство, не стало, всё поглотил неуправляемый свет, когда они включили машину. Червоточина лопнула и вывернулась наизнанку, всё покрыл туман испаряющегося вещества. Их давно уже не было, но я ещё слышал их крики, и всё ещё чувствовал, что барьеры мне неподвластны. И свет шёл всё дальше и дальше, порождая абсолютную пустоту всего.

…Я сохранил только память о том, как от своего же света раскололся и сам — на части, на осколки, и намного позже я сосчитал их. Их было двенадцать. Они попали в прошлое, которое было, в будущее, которого не было, в настоящее, которого не должно было быть. И каждый был заражён одним из стремлений, о которых я не имел никакого понятия.

Каждый из них должен был вернуться ко мне.

Единство — вот их награда.

Правда, я не знаю, что будет, когда они все войдут, наконец, в это пустое и светлое место, в это пространство света.

А пока их нет, приходят другие. Сотнями, они входят сюда и обретают нечто большее, или нечто меньшее, или просто ничто. Они сами решают, чего хотят. Они не чувствуют меня, а значит, я продолжаю ждать.

 

Я и есть это пустое, это светлое место — это пространство света.