Нить

Когда Элла начала искать подработку, не думала, что в итоге окажется в книжном магазине. Ей виделось что-то более современное, электронное и социальное, но работа нашла её сама. Элла слишком часто заходила в букинистическую лавку в университетском городке и слишком много беседовала с владельцем на отвлечённые темы. И стоило ей упомянуть о поисках работы, как хозяин тут же сделал предложение.

Помощь ему действительно была нужна. Он был под стать своему заведению — тоже далеко не молод, и физические упражнения с книгами — перетащить, расставить, рассортировать, давались ему непросто. Да и подъём на всего три ступеньки мини-лесенки, чтобы добраться до верхних полок, вызывал у него головокружение.

Сначала Элле приходилось уговаривать хозяина не задерживаться допоздна, не забираться на лесенку, не таскать стопки книг. Но со временем он научился доверять ей, перестал скрывать усталость и уже сам уходил пораньше. Теперь Элла работала как бы во вторую смену. Она появлялась в магазине в четыре и оставалась до девяти или десяти, тратя какое-то время после закрытия на наведения порядка. И привязалась к этому месту, как к дому, тем более что настоящий был очень далеко, а общежитие — ну, это общежитие. Здесь же ей всегда становилось спокойно.

Через какое-то время она поняла, что расставляя в одиночестве книги по местам и прибирая в магазине, впадает в некое подобие медитативного состояния. Уносится мыслями далеко, свободно скользит по воспоминаниям, и уборка тогда превращается чуть ли не лучшее время дня. Закончив с работой, она заваривала чай, садилась за один из двух столиков в читальном уголке и просто ни о чём не думала. За окнами магазина по ярко освещённой улочке проходили весёлые компании, а Элла сидела в окружении книг — старых и очень старых, хранящих не только свои собственные истории, но и воспоминания о том, как стремительно менялся мир. Книг почти живых, на разные голоса шепчущих о вещах и событиях, которых она никогда не видела и не увидит. И, представляя себе их рассказы, наблюдая за людьми по ту сторону стекла, она существовала как бы в своём отдельном мире. Балансировала на тонкой грани между безопасностью личного пространства и одиночеством. И это было прекрасно.

В тот вечер, как обычно, она собрала все раскинутые в читальном уголке книги, рассортировала их на столе и теперь расставляла по полкам. Была пятница, и по нехитрой цепочке ассоциаций Элла соскользнула к воспоминаниям о недавней вечеринке. Малознакомый парень пытался привлечь её внимание байкой о том, что книжная пыль — так говорят британские учёные — улучшает репродуктивную функцию женского организма. «Книжные девицы — крайне плодовиты, — хохотнул он, — это все знают». В ответ она рассказала, где работает, но он был слишком пьян, чтобы смутиться. Зато она — недостаточно пьяна, чтобы не вспомнить в очередной раз, почему книги ей иногда нравятся больше людей.

Она взяла очередную книгу: известная история для детей, первое издание, изрядно потрёпанное — ещё бы, столько лет прошло. Элла хорошо помнила, как читала её в детстве, совсем маленькой. Если бы это был её магазин, она не разрешала бы трогать такие старые издания каждому вошедшему. Истории нужно беречь. Хозяин книжного любил повторять, что они делают людей лучше.

Вздохнув, Элла решила убрать книгу повыше и подтащила лесенку к левому стеллажу с детской литературой. Был ещё и правый, разумеется, а между ними висело большое старое зеркало, потускневшее и в потёртой металлической раме. Элла поставила ногу на первую ступеньку, думая уже о том, что надо бы включить чайник, он как раз вскипит, когда она закончит с делами, осталось-то всего ничего. И машинально отметила, что с лесенкой, кажется, что-то не так. Потом поднялась повыше, размышляя, что совершенно не хочет идти завтра на пикник с друзьями, лучше бы снова прийти в книжный, спрятаться в этой комнате, пить чай и чувствовать себя хозяйкой своего маленького, собственного мира. И услышала, как скрипнула лесенка. «Что ж такое, — отстранённо подумала Элла, засовывая книгу на верхнюю полку. — Этот скрип звучит как угроза… Да, пожалуй, завтра приду сюда, после обеда, когда закроется магазин, почитаю что-нибудь в одиночестве. Да, хорошая…»

Лесенка хрустнула и развалилась. Падать, по счастью, было невысоко, но Эллу неловко развернуло боком к зеркалу, и она ударилась локтём о стекло.

Она вскрикнула и заплакала, с трудом повернула руку, чтобы увидеть, как уже расползается большой синяк, да вдобавок из нескольких царапин сочится кровь.

Стеклу тоже досталось — от места удара пошли трещины. А ведь оно казалось таким толстым и прочным. Всхлипывая, Элла рассматривала локоть в зеркале, не зная, за что взяться. Наконец, она медленно побрела в подсобку, нашла аптечку, промыла и замазала йодом царапины, по счастью неглубокие. И вернулась к зеркалу: надо хотя бы смыть с него кровь, пока та ещё свежая.

— Семь лет несчастий, да? — пробормотала Элла, осторожно протирая стекло неповреждённой рукой. Крови было немного, но под ней обнаружилось что-то чёрное. Элла вытерла и это, но чернота проступила снова.

Элла тёрла зеркало несколько минут, пока до неё не дошло, что что-то не так. Эта чёрная субстанция не была грязью, она сочилась из трещин самого зеркала, проступала мелкими каплями. Бросив салфетку на стол, Элла наклонилась поближе, пытаясь понять, что это за чернота, и услышала очень тихое, но пробирающее до дрожи шипение.

Чем дольше Элла слушала, тем страшнее ей становилось. Да ещё чернильная тьма уже собралась в большие капли и тонкой струйкой потекла вниз.

Едва справляясь со страхом, Элла решила оставить всё, как есть. Лучше завтра рано утром позвонить хозяину и во всём признаться. Может быть, там, за зеркалом завелось что-то нехорошее, как чёрная плесень. Правда, жидкая чёрная плесень — это тянет на научное открытие… Ладно, что-то другое. Пусть разбираются в этом компетентные люди.

Она забрала сумку и оглянулась на зеркало ещё раз: чернота как будто распространялась не только снаружи, но и внутри, вокруг повреждения расплывалось чернильное пятно. Выглядело жутко, и Элла поспешно отвернулась. И потом, сделав несколько шагов и почти выйдя из комнаты, услышала шепчущий голос:

— Твоё желание исполнено. Мы уже не в Канзасе, Элли.

«Неправильная цитата, — подумала Элла, прежде чем осознала, что слышит. — И я не Элли и уж тем более не Дороти…». Она даже успела немножко разозлиться, потому что не любила, когда коверкали её имя, а потом застыла — парализованная страхом, опасающаяся оглянуться или двинуться с места, дрожащая.

— Это то, чего ты хотела, — продолжал голос. Он казался странно знакомым. — То, о чём ты мечтала.

Элла сделала шаг: ноги были как ватные, подкатывала дурнота, ей не хватало сил побежать, но и оставаться здесь она тоже не могла. Бешеный ритм сердца звенел в ушах, но ему не удавалось заглушить шёпот:

— Куда же ты, Элла? Неужто именно теперь ты решила убежать от своей судьбы?

Убежать? Если бы могла бежать, но ноги едва её слушались. И до двери ещё так далеко. Разбить окно?

Она в панике перевела взгляд туда. Никакой улицы, никакого света, никаких подвыпивших студентов. Окно мигнуло, его рама была покрыта прекрасными длинными ресницами, в глубине пряталось море. Вечный зелёный сумрак того, что бывает между смертью и рождением: отдайся его силе, повисни в невесомости под толщей воды, там, где нет ни дна, ни солнца, плыви дальше, в новую жизнь…

Не отрывая взгляда от окна, Элла сделал ещё один шаг к входной двери. А что если её там уже нет? Что если нет уже ничего, ничего…

Но дверь была на месте. Вцепившись в ручку, Элла сделала глубокий вдох: хоть немного успокоиться, ну хоть немного. Но это было выше её сил. Она рванула дверь и снова застыла: от порога вставала звёздная тьма, и там, за ней, за миллионы световых лет, в начале рождения Вселенной переливался конец пути, выход, проём. Там было что-то реальное, едва слышное, но без сомнения спасительное. Мир, от которого она ещё недавно мечтала отказаться. И не было другого способа добраться до него, как преодолеть световые годы.

«Я дойду, — подумала Элла, — обязательно. Я — дойду».

Она сделала первый шаг, но голос продолжал преследовать её и нашёптывать то, чего не было и быть не могло, слово за словом, историю за историей…

 

Несётся мимо Вселенная, свет остаётся за спиной, и первая история открывает ей свои объятья.

 

— Я получил это письмо, — сказал он, протягивая конверт другу. — Его подсунули в дверную щель. Прихожу домой, а оно там торчит.

— Даже не в почтовый ящик? — удивился друг, вертя конверт так и сяк.

— Ага, странная штука, — он глотнул пива из бутылки. — Давай, прочти.

Конверт был голубым, но на свету блестел золотом. Обратный адрес был указан, причём самый обычный, но никому из них он ничего не говорил. Само письмо — лист красивой, плотной и матовой бумаги, почему-то всегда было прохладным, сколько не держи его в руках. Вот, что там говорилось:

«Ув. герой! Вам необходимо явиться по адресу, указанному на конверте в срок до 31 октября сего года для выполнения заключённого ранее контракта (в соответствии с дополнительным соглашением от 01 мая 344 г. н.э.)». Подписи не было.

— Шикарная штука, — заключил друг. — И ведь не день дурака на дворе, а май месяц.

— Да, розыгрыш, это понятно, — согласился он. — Но интересно же. Думаю, сходить.

— Я б пошёл, — кивнул друг. — Вон, героем называют. Вряд ли там банда каннибалов, звали бы тогда ужином… или на ужин.

Они оба усмехнулись.

Он действительно собирался пойти, но на работе был завал — как обычно, потом не клеилось с девушкой — в конце концов, расстались, и письмо затерялось. Попалось ему на глаза, когда он приводил в порядок квартиру, опустевшую и в переносном, и в буквальном смысле: оказалось, вещей у девушки было немало.

«Срок ещё не прошёл, два дня есть в запасе, — подумал он. — Надеюсь, они там что-то весёлое затеяли. Можно будет немного отвлечься». И следующим вечером отправился «по указанному адресу».

Это был особняк в центре города, памятник архитектуры — с мемориальной табличкой, в три этажа и с новым, явно дорогим ремонтом.

На входе дежурил вежливый охранник «тире» швейцар, который проводил его наверх немедленно, лишь завидев край конверта. В шикарной приёмной удивляло отсутствие секретаря — даже места для него не было предусмотрено, здесь были только диванчики для посетителей да кофейные столики. По мраморному полу тянулись меандры, по трём стенам висели абстрактные полотна, на четвёртой барельеф обрамлял двойную дверь от пола до потолка, а потолок мерцал подсветкой как звёздами. И хотя всё здесь было чересчур, почему-то пошлым это не казалось, напротив, успокаивало. Он будто сразу почувствовал себя на своём месте.

— Вас пригласят в ближайшее время, — пообещал охранник и оставил его одного. Он полистал журналы, нашёл у окна кофейник с горячим кофе и пару чашек, рассмотрел барельеф, на котором некто сражался с драконом. Наконец, спустя двадцать минут с тихим звонком дверь в кабинет открылась сама, и он, оставив чашку с кофе на столике, несмело прошёл дальше.

Много чего можно было ожидать от кабинета, но только не огромной равнины с редкими травами и тёмными валунами, встающих далеко на горизонте сизых гор, а ещё глубокого, бледно-голубого неба и холодного северного ветра. Ему бы оробеть или даже испугаться, но он, напротив, пережил странное чувство возвращения домой.

Он обернулся и не удивился, обнаружив вместо двери большой жёлтый шатёр с развевающимся алым флагом — цвет крови, цвет ярости. Ему стало весело, и он откинул полог шатра.

Вот, наконец, и стол хозяина кабинета — выкорчеванный и обтёсанный пень векового дуба, на столе — примитивная карта. Сам хозяин склонился над ней задумчиво. Жаль, трудно его разглядеть, он всё время меняется: то слеп на один глаз, то шрам у него на правой щеке, а то на левой, и рук и две, и четыре, и все восемь бывает, то волк рядом с ним, то ворон, то страшная зубастая тварь, похожая на двуногую ящерицу. То в доспехах он, то в форме, то в набедренной повязке, то копьём вооружён, то мечом, а то и вовсе — камнем. Лишь одно остаётся неизменным — тяжёлый, пронзительный взгляд, в глубине которого живёт сияние тысячи солнц.

Хозяин посмотрел на него и спросил:

— Почему ты здесь?

— Я прибыл на зов, — ответил он, почти не задумываясь. Похоже, так и было.

Хозяин криво усмехнулся и произнёс:

— Ты единственный, кто явился. Остальные забыли, кто они и в чём их предназначение. И против тебя будут легионы, если ты выйдешь на поле битвы. Так что можешь возвращаться в свою реальность, маленький изнеженный человечек.

И магия спáла: он вздрогнул. Что он делает тут? Собрался в последнюю битву? Да даже умей он сражаться, разве это не дикость? Страх окутал его плотной пеленой, прокрался в сердце, и оно затрепетало. Но что-то ещё звучало в его бешеном стуке, какой-то забытый ритм, может быть тот, что он услышал 1-го мая 344 года, что бы ни случилось в эту дату («Я умер тогда впервые, правда?»).

— Значит, я выйду один против легионов, — произнёс он, сам не веря, что это происходит. В голове его звучали десятки голосов, все испуганные и потерянные, но громче них был слышен радостный смех того, кто сотни лет назад поклонялся Крушителю черепов, рвал руками жилы, мог есть сырое мясо, кто был диким, упрямым, жестоким и очень, очень злым.

Хозяин просветлел лицом и сказал:

— Да будет так.

И утром следующего дня, лишь только солнце поднялось над горизонтом, он вышел на эту бескрайнюю равнину. Кажется, на нём были доспехи, а может быть форма, и в руках у него был короткий меч, или длинный меч, или праща, или копьё, или ружьё, или оружие, название которого он не знал, и в душе его звучала вечная старая песня, у которой нет слов, да и мотив всегда меняется, лишь одно про неё известно — каков у неё финал.

Хозяина уже не было, но это не имело значения, потому что он сам теперь был и собой, и хозяином, и кем-то ещё, и всеми теми, кто не явились во исполнение древней клятвы на последнюю битву этого мира.

Он стоял и ждал, когда явятся легионы, а они шли — уже была слышна дрожь земли под их копытами. Он ждал, не думая ни о чём, не зная, к чему всё идёт, и, возможно, не очень понимая, что его самого привело к этому. Как бы то ни было, он собирался победить, как всякий герой, потому что такого их предназначение.

И с этой мыслью он нанесёт первый удар, и ещё один, и все последующие, вплоть до самого последнего. И когда его рука поднимется в последний раз, только тогда он осознает до конца, что действительно остался с тьмой один на один.

 

А Эллу уносит прочь, дальше, дальше, к чему-то новому.

 

Он сидел за столом и рассматривал свои руки — ставшие неловкими, покрытые пигментными пятнами, морщинами и мелкими шрамами. Все его годы записаны на его руках. Наверное, на лице тоже, но на своё отражение он предпочитал не любоваться.

Сегодня он не стал открывать ломбард, праздник же. Кто пойдёт сюда в такой день? Разве что сумасшедшая парочка с третьего этажа. Такое чувство, что два их любимых места за пределами собственной квартиры — его лавка и соседнее кафе. Все удовольствия в одном доме.

Женщина любит вещи с историей. На самом деле, он всегда радуется, когда она заходит: она понимает ценность того, что видит, она умная и любит слушать, а он к старости полюбил рассказывать истории. Да и истории, к тому же, накопились в огромном количестве. Её муж заходит реже, и вещи его мало интересуют, ну разве что, что-то совершенно необычное. Зато его интересует собственная жена, он смотрит на неё тем особенным взглядом, которые ни с чем не спутать.

Если говорить правду до конца, эти двое — его любимые посетители. Они напоминают ему о давно ушедших днях, и, вопреки ожиданиям, даже воспоминания о былых потерях стали теперь доставлять меньше боли. А ведь можно вспоминать и хорошее — и его тянет вспоминать хорошее, когда он видит парочку с третьего этажа.

Он тяжело поднялся и, обойдя давно вставшие напольные часы — деревянные, резные, пыльные, открыл внутреннюю дверь в торговый зал. Оглядел это место как будто впервые: да он настоящий дракон, натаскавший в пещеру море сокровищ. Раньше ему такое сравнение в голову не приходило. Но раньше ему и не снились сны вроде сегодняшнего: будто она никуда не делась, будто они состарились вместе, будто парочка с третьего — это их внучка и её муж. Сон о несбывшейся ветки вероятности, как бы сказала она.

Он прошаркал к прилавку, за которым ютился антикварный комод. Этот комод он не продал бы никогда в жизни, да и отреставрировать по-настоящему не смог себя заставить. Сделал половину и бросил. Так что с одной стороны — гладкая поверхность, аж блестит, а с другой — испещрённое царапинами воспоминаний поле жизни. Когда-то он купил на барахолке комод для их будущего дома.

Открыв верхний ящик, он стал доставать по одной вещи: первой лежала самая простая ракушка, чего уж банальнее. Лучше бы привёз красивый камешек, и то было бы больше толку. Он нежно погладил ракушку, она была такая маленькая, что и моря-то в ней особо не услышишь. Зато подобрана там, где она родилась.

Потом был малахитовый браслет, массивный, с крупными звеньями. Та ещё тяжесть. Но она любила такие штуки, а ещё у неё была привычка вертеть кольца, браслеты, снимать их и надевать обратно, когда она чувствовала себя не в своей тарелке. Этот вот сняла и забыла надеть, и было это в день их первой встречи. Не свидания, нет, а именно встречи, настолько невозможно случайной, что проще поверить, что её не было.

Пожелтевший лист бумаги с её автографом, она смеялась, когда он попросил её об этом, мол, нашли знаменитость. Это правда, он едва слышал её имя, почти ничего не знал о её творчестве, как в шуме миллионов кого-то расслышать? Но ему очень хотелось получить её автограф. Было в этом нечто очень личное.

Обручальное кольцо. Тут всё просто. Он отложил кольцо подальше, стараясь не смотреть. Покупать его было страшной глупостью.

А теперь — письма. Его письма к ней. Все написаны на листах из одной и той же, давным-давно купленной пачки со слащавым вензелем из двух сердец. Толстая была пачка, да. Сегодня, пожалуй, он напишет ещё одно.

Он прихватил чистый лист и вернулся за стол. Начал писать:

«Здравствуй, прости, что давно не посылал тебе весточку.

Хотя, ты всё-таки сама всё знаешь. Ты всегда всё знаешь.

Только ты умела это, больше я таких людей не встречал. До сих пор не понимаю, как тебе удавалось так точно угадывать события. Да, я помню, ты объясняла что-то про вероятности, про случайности и неопределённость, но я никогда не вслушивался достаточно хорошо, а потом уже было поздно.

Теперь уже поздно.»

Он вдруг остановился: ему почудился странный звук, будто далёкий колокол ударил несколько раз. Но нет, ничего.

«Я скучаю по тебе. Я понимаю, как это странно скучать по плоду своего воображения, по той, кого никогда не существовало в этом мире, но я скучаю. Потому что ты всё-таки была.

Я никому не смог бы объяснить, как такое возможно: нет и следа твоего пребывания здесь, ни одной записи, ни одного человека, что мог бы тебя вспомнить. Значит, тебя не было.

Но в моём комоде лежат вещи, которые не могли бы там появиться, не будь тебя, и я — я помню. Пусть единственный во всём мире, но я всё ещё помню.

Ты — ключ от моей жизни, жизни, которой не было. Кто обрезал ветку вероятности, в которой ты существовала? Кто стёр тебя из реальности? И почему он позабыл вычистить мою жизнь, почему не дал мне забыть тебя? Нет, я не жалуюсь.

Я очень рад, что так случилось. Я одинок, я бесполезен, я безумно стар и слегка безумен, но я рад, что помню тебя. Я видел многих людей, которые так и не смогли полюбить никого, а я всё же любил. Люблю.

Мы не встретились, но я люблю тебя до сих пор.»

Он снова услышал колокол: всё-таки, не почудилось. И вспомнил, что уже должны были закончить ремонт колокольни в нескольких километрах отсюда. Той самой, рядом с которой они впервые поцеловались.

Колокольня простояла в лесах десятки лет по непонятной причине, и вдруг ремонт сдвинулся с мёртвой точки, а сегодня — пожалуйста, зазвонил колокол.

Он задумался, а потом написал то, чего не собирался:

«Это последнее письмо. В пачке ещё остались чистые листы (помнишь, как мы смеялись над глупым вензелем?), но я почему-то уверен, что это последнее письмо.

И поэтому… кажется, я хотел попрощаться навсегда, но это смешно.

Ты — ключ от моей жизни, и как только я умру, мы снова встретимся. Иначе просто не может быть.

Так что…

До встречи. Скоро увидимся.»

Он поставил свой инициал, как обычно, сложил письмо и отправил к остальным. Убрал вещи обратно в ящик в том же порядке, что и выкладывал, и подошёл к двери ломбарда. На улице светило солнце, погода стояла превосходная, и площадь была просто забита людьми.

Он едва заметно улыбнулся и открыл дверь.

 

Каждое движение в этом пространстве звучит чьей-то болью, а всё, что она может — лишь наблюдать за этим.

 

— Это будет начало. Всё с чистого листа, — звонкий женский голос отдавался эхом в пустых залах.

Дом был очень старым, и он простоял заброшенным несколько лет, что не пошло ему на пользу. И всё же, это было именно то, что нужно им, их маленькой общине. Тем днём они втроём осмотрели дом, чтобы потом рассказать остальным, стоит ли вкладывать деньги, время и силы в это предприятие.

Все трое были уверены, что определённо стоит.

Комнаты первого этажа были пустыми, а на втором — в спальнях, маленьких кабинетах, оставалась кое-какая мебель. В гардеробной на вешалке плесневело забытое платье — зелёное с рыжими каплями, цвета лесного мха, цвета песка под корнями сосен. Тут же висело небольшое зеркало, покрытое пылью и засиженное мухами.

Тогда она сняла зеркало и забрала с собой, чтобы позже, спустя несколько месяцев, когда ремонт дома будет закончен, повесить в своей новой спальне.

В то время община состояла из одиннадцати взрослых и двух детей, но уже через пару лет насчитывала сорок человек разного возраста. У них не было программного заявления, они не проповедовали странных философских воззрений, подозрительных социальных привычек или агрессивных политических доктрин, им просто нравилось жить в этом лесу. Здесь было не так страшно.

Не так страшно, как в затянутых в пластик городах, возносящихся всё выше, забывающих про сон и звёзды небесные, не помнящих родства и прошлого, городах, пронизанных транспортно-сосудистыми системами, бесконечными и запутанными, городах, стоящих на своих собственных костях и на подземных перегонах электропоездов.

Будущее менялось слишком быстро, настоящего давно не было, а им хотелось какого-то покоя. Они не отрезали себя от цивилизации, просто выбывали из гонки инноваций. В их доме были антикварные деревянные мебель и медная кухонная утварь, вечера настольных игр и маленькая конюшня. Они продолжали быть связанными с миром хотя бы потому, что все работали — удалённо, погружаясь на восемь-девять часов в мир будущего, и возвращаясь потом в настоящее.

Им было хорошо в этом доме, в их маленькой отдельной реальности.

Зеркало в её комнате висело напротив окна, а окно выходило на восток, поэтому солнце поднималось не только снаружи, но и внутри зеркала — это был её собственный рассвет. И она просыпалась, лишь только начинало светать, летом — рано, зимой — поздно, и чувствовала себя каким-то необычным цветком.

Даже в общине она жила как будто отдельно от остальных, почти не нуждаясь в социальных контактах. Люди интересовали её, но ей было достаточно просто наблюдать за ними, не вступая в разговоры и уж тем более — в тесные взаимоотношения. Но ещё полмира придерживались той же тактики в общении, и она не знала, что когда-то всё было иначе. В далёком прошлом, от которого не осталось и следа, — там она стала бы исключением.

Проходили годы, жизнь в общине почти не менялась, а за стенами дома происходили странные вещи. Кто-то начал войну, кто-то подавил восстание, кто-то затеял революцию, но всё это оставалось ими незамеченным, случалось не здесь, а далеко-далеко.

Дело было не только в образе их жизни, просто в мире давно уже мало кто обращал внимание на то, что происходит с его соседом. «Отдельность» превратилась норму, погружённость в себя стала последней жизненной философией человечества.

И когда чёрные нити пожаров тянулись вместо транспортно-сосудистой сети, когда странные оборванные люди, взявшиеся будто из ниоткуда, сбивались в стаи, когда падали небоскрёбы и расходилась земля над электропоездами, мало кто понимал, что всё это происходит совсем рядом.

Они тоже не понимали, что уже доносится из леса запах горящей смолы, что вода в ближайшей реке стала горькой, что чёрные тучи на небе — вовсе не плотные облака. Пока однажды ночью из леса не вышли те, кто объяснил им это всё наглядно.

Она слышала крики и, понимая, что это значит, не могла всё же поверить до конца. Она чувствовала металлический привкус на губах и знала, что это чужая кровь. Она сидела в своей комнате, глядя, как в зеркале разгорается рассвет, и думала, что этот день не должен был настать, что нужно вернуться во вчерашний, такой чистый, такой обычный.

Смерть каждого она почувствовала как свою собственную, оказалось, что связь с ними была намного прочнее, чем ей самой виделось. Оказалось, что они все вросли друг в друга и стали чем-то ещё, что они давно делят свои мысли, что у дома есть душа, и она больше простой суммы их душ. Оказалось…

Услышав шаги за своей дверью, прозвучавшие как удары земли о крышку гроба, он поняла, что есть лишь один способ отменить всё это, перевести назад — уничтожить рассвет нового дня, остановить время.

И она разбила зеркало, отмерившее двадцать четыре года её жизни в этом прекрасном месте, ставшее знаком самого движения солнца по небесному своду, вместилищем времени и судьбы. Ведь если уничтожить такое вместилище, собранное время выйдет наружу и всё вернётся к самому началу. В тот момент она верила в это, как никогда и ни во что раньше…

Но, конечно, ей это не помогло.

 

Она уже совсем близко, но ещё одна история об одиночестве ловит её в свои сети.

 

— Подожди здесь, ладно? — голос у опекунши был слегка встревоженный, а глаза странно блестели. — Я скоро вернусь.

Она осталась ждать — на опушке, стоя на едва заметной тропке, а опекунша, не оглядываясь, пошла назад, к машине, что-то достала из багажника, оставила на обочине, потом села за руль и уехала.

Какое-то время она ждала, потом побрела к дороге. Возможно, она понимала, что всё это значит, но почему-то это не произвело на неё особого впечатления. Пока не было ни страха, ни отчаяния, ни слёз. Может быть, будут позже.

Опекунша оставила корзину с едой, три большие бутылки воды, спальный мешок, спички, нож, карту и записку. В последней говорилось:

«Прости за это, но у нас больше нет сил. Когда три года назад нам отдали тебя на воспитание, всё было хорошо, это правда. Но как только тебе стукнуло одиннадцать, ты начала меняться. Я пыталась узнать, кто твои родители, живы ли они — потому что, кто бы они ни были, тебе явно было бы лучше с ними. Конечно, официально мне ничего не ответили, но в личной беседе одна знакомая из соцслужбы поделилась, что живых родственников твоих обнаружить не удалось. Мне очень жаль. Видит бог, был бы у тебя хоть какой пятиюрдный дядюшка, хоть кто-то, кто мог бы тебя понять, я бы отвела тебя к нему. Я вовсе не желаю тебе зла. Никто из нас не желает.

Мы просто не можем жить рядом с тобой. И ничего не можем с этим поделать.

Я думала над тем, чтобы вернуть тебя в систему, но сдаётся мне, что вряд ли кто-то сможет жить рядом с тобой вообще. Кроме таких, как ты.

Я пишу это и понимаю, какой это бред. И если бы это были только мои чувства… Но все, кто провёл с тобой хоть пять минут рядом — от других детей в доме до твоих одноклассников и учителей, от попутчиков в городском транспорте до случайный людей в очереди за билетами, все чувствовали то же самое.

И в конце концов, я поняла, что лучше всего тебе будет вдали от людей, иначе однажды они сделают с тобой что-то плохое.

Прощай. Я надеюсь, ты найдёшь место, которое станет тебе домом.»

Итак, всё верно: её бросили.

Она давно стала подозревать, что этим всё кончится. Они терпели больше года, она видела, что просто сводит их с ума одним своим существованием, но не знала, что делать с этим. Сначала старалась им угодить — без толку, потом замкнулась, держалась подальше — это помогало больше, но всё время сидеть в своей комнате она не могла. Потом однажды просто смирилась, будто в ней умерло что-то, стала безразличной, никакой, не живое существо, а кукла. И вот это добило их окончательно.

Можно было пойти в сторону города, рано или поздно кто-то её подвезёт, она найдёт полицейского и обо всём ему расскажет.

А можно поступить иначе.

Она вздохнула, взялась за корзинку и направилась в лес.

Поначалу она жила недалеко от опушки. Собрала сухих веток, устроила подстилку для спального мешка — судя по ярлычку, мешок был очень дорогой, рассчитанный лютый мороз, так что ночи у неё проходили спокойно.

На второй день, когда последняя бутылка почти опустели, она стала нюхать воздух, не понимая, зачем это делает, а потом пошла куда-то, продолжая принюхиваться, и нашла небольшой ручей с очень вкусной водой. Это её удивило, и она впервые по-настоящему задумалась: может быть, с ней и вправду что-то не так?

Потом стала заканчиваться еда, и всё повторилось: она нюхала воздух, в общем-то, ничего особенного не чувствуя, потом пошла куда-то, ступая осторожно, почти бесшумно, будто умела так делать всегда, и в итоге наткнулась на малинник. Но это было ещё не всё: она запомнила место (точнее, позже она поняла, что запомнила, ей было достаточно подумать, куда она хочет попасть, и ноги сами несли её туда), и пошла дальше. Нашла ещё один малинник, потом молодое дерево, которое ей чем-то приглянулось. Машинально, не думая ни о чём, она взяла нож, протянула руку, поскребла дерево, оторвала кусок коры и отправила в рот. Вкус был потрясающим. Никакая еда раньше не казалась такой вкусной. Она ободрала ещё пару кусков коры и отправилась назад, к лежбищу.

Прошла неделя, и погода испортилась. Это навело её на мысль, что нужно найти настоящее убежище, и вскоре ей такое попалось — в корнях большого упавшего дерева. Она расширила яму, вытоптала её и выстлала ветками. Перетащила туда свои немногочисленные вещи. На самом деле, они вскоре стали ей не так уж нужны, ну кроме спального мешка. Огонь она не разжигала ни разу, карта здесь была бесполезна, а ножом она со временем перестала пользоваться. Если ей нужно было, например, снять кору с дерева, она теперь предпочитала делать это ногтями. Это казалось проще и легче.

Шло лето, она жила лучше, чем ожидала поначалу. Она не скучала, хотя, вроде бы, ничем особенным она не занималась. У неё всегда были еда и вода, а ещё она нашла небольшое озеро, в котором с удовольствием плавала. Единственное, что доставляло неудобство — редкие воспоминания о прошлой жизни. В такие минуты к ней приходил страх, и она снова думала, что всё-таки что-то с ней не так. Но потом успокаивалась.

Когда наступила осень, а с ней пришли холодные и дождливые дни, она стала мёрзнуть и часто просто сидела в убежище, забравшись в спальный мешок. Она даже пару раз подумала, что пора выходить из леса, но потом всё как-то снова стало нормальным: погода ухудшалась, а ей становилось всё теплее. Она гладила короткий мех на руках и ногах и думала, что, кажется, раньше выглядела как-то иначе, но впрочем, это ведь не наверняка? Она не помнила точно.

Воспоминания вообще стали стираться, и люди — уже очень далёкие, малореальные, казались ей странными существами, и жили они тоже странно, неправильно. Не так, как жила она.

Она продолжала есть кору, срывая её уже одним движением, а ещё собирала грибы, отряхивала от земли и кусала с наслаждением. В них были оттенки вкуса, названий которых она не знала.

Почуяв однажды приближение зимы, она набрала побольше веток и опавших листьев, засыпала ими убежище и забралась внутрь. Поколебавшись, она всё-таки залезла в мешок, но скорее по привычки, не считая всерьёз, что теперь ей это нужно.

Она подумала о том, что уже скоро выпадет первый снег. Жаль, что она больше никогда не увидит снега. А потом уснула.

Зимой ей снились сны о существах с большими совиными глазами, говорящих на мягком, журчащем языке. О людях-перевёртышах, хранящих свои души в деревьях. О гигантских грибах, в которых можно жить. О воинственных племенах бурокожих варваров, сражающихся с демонами. О женщине, преодолевшей бесконечную ночь, чтобы найти пылающее сердце. И ещё о многих вещах, которых она не вспомнила, проснувшись, когда снега уже полностью сошли.

Она разгребла сопревшие листья и выбралась наружу, отряхнулась, потом выволокла остатки заплесневевшего за зиму мешка и кинула прочь. На ней ещё были какие-то лохмотья — то, что раньше она называла одеждой, но они не мешали, и она оставила их.

Она нашла молодое деревце, поела коры, а потом пошла к озеру. Нырнула в холодную воду, где ещё оставался лёд, вынырнула и радостно засмеялась. Она никогда не чувствовала себя такой свободной.

…В начале лета она стояла на земляничной поляне и слушала шёпот ветра. Ветер много знал, но слушать нужно было очень внимательно — речь его была неразборчивой. И вдруг ей померещилось какое-то движение справа. Она замерла, боковым взглядом ловя это движение, а потом выбросила руку и схватила что-то длинное, гибкое и шерстяное. Это был её собственный хвост.

Пропуская его между пальцев, она вдруг вспомнила одно-единственное слово, самое последнее, что осталось в её памяти. Очень значимое, очень важное, имеющее к ней отношение. Кажется, те странные, с которыми она когда-то жила, так к ней обращались.

Всё-таки, они были очень, очень странными. Они думали, что не могут понять её, но ведь они даже не пытались по-настоящему? Нет, не пытались. Хотя это не так уж сложно, как кажется: понимает же она ветер, а они совсем не похожи. Нужно просто очень внимательно слушать, и не себя, а именно его.

Бросившее её существо обещало вернуться, но так и не сделало этого. Может быть, однажды, может быть… Может быть, она даже выйдет из леса и посмотрит в глаза этому существу, что-нибудь вспомнит, а может быть, просто будет наблюдать, как в отчаянии оно пытается вернуть самое большое чудо, что случилось в его жизни, чудо, от которого оно так опрометчиво и поспешно отреклось.

В этот момент снова послышался шёпот ветра, и она выпустила хвост из рук и уже больше никогда не смогла вспомнить то самое слово.

 

Кажется, её путешествие подходит к концу, и она сможет выбраться из бесконечного ничто, вернуться к своей жизни, да вот только какая-то заноза засела в разуме, что-то важное, слишком важное, чтобы так просто отмахнуться от него и пойти дальше. А ведь именно это она сейчас и делает.

 

И тогда она, наконец, понимает, что голос, который рассказывает ей эти истории, — её собственный. И все они — о том, чего она так желала. Бесконечная спираль одиночества, раскручивающаяся за дверью книжного магазина, вселенная, наполненная людьми, попавшими в одну и ту же ловушку, и никто из них не может даже вспомнить об этом. Никто не знает, почему он один, а главное — что он мог бы выбраться.

А она, кажется, вспомнила. И бегством ничего не решить. Ты можешь разбить зеркало, в котором отражается твоё одиночество, закрыть глаза, представляя, что нет ни кровавых отблесков, ни тяжёлых шагов за дверью, но это не выход. Это просто то, что ты делаешь, когда надежда окончательно лишает тебя воли.

Сколько можно совершать одну и ту же ошибку? И с этой мыслью Элла делает шаг назад. Несётся мимо неё Вселенная, и она снова оказывается на пороге книжного магазина.

Здесь почти всё, как и было раньше. Тот же магазин, в котором она вроде бы проработала полгода. Но теперь это место кажется ей нереальным, как внутренность «снежного шара». И дело вовсе не в космосе за порогом входной двери, не в зелёной воде за окнами, ведь они как будто даже «более настоящие», чем сама книжная лавка; дело в оторванности. Ничего нет и не было никогда ни за дверью, ни за окнами — никакого света, никакой улицы, никаких подвыпивших студентов пятничным вечером.

Она закрывает дверь и возвращается в комнату с зеркалом.

В зеркале разлита чернильная тьма, часть её вытекла через трещины на пол, и в этой луже теряется свет неяркой потолочной люстры. Но больше тьма уже не просачивается в маленький мир Эллы, эта лужа на полу — всё, на что её хватило. В общем-то, со временем к этому можно привыкнуть и перестать обращать на тёмное зеркало внимания.

Она может остаться в этой лавке навсегда, почему нет? Кажется, она могла бы задержать дыхание, перестать дышать вовсе, и ничего бы не изменилось. Сомнительно, что в этом отрезке ничего ей в самом деле были нужны еда и вода, скорее, она так раньше думала. Во всё, что с ней происходило от рождения и до этого момента (если вообще что-то происходило), она просто верила.

Тогда она может поверить во что-нибудь ещё. Например, в то, что все истории одиночества связаны между собой тонкой нитью, что по ней можно перемещаться в поисках выхода, что перед ней не просто зеркало, а портал, вход в другой мир, просто тот мир заполнен тьмой… потому что его последняя битва была проиграна.

Она подходит ближе. Изучает колыхания мрака, завитки чернил, скользящие внутри тени и видит в чёрном зеркале своё тёмное отражение, неясную фигуру, которая двоится, как будто там есть кто-то ещё. Чтобы понять кого-то, нужно просто прислушаться, но по-настоящему, так, чтобы слышать его, а не себя. Смотреть во все глаза, не отвергая сразу то, что видишь. И, может быть, тогда ты поймёшь его историю. Историю одного героя, в которой есть только предательство, одиночество и наступление тьмы. Он тоже заперт здесь, в этом странном месте, куда попадают такие, как она. Как он. Как остальные, чьи истории она услышала. Если ты одинок, куда же ещё тебе идти? Возможна, одна из услышанных историй, — её собственная, а может и нет, какая теперь разница. Главное, что она будет делать дальше. Решится ли на следующий шаг.

— Ты остался один, правда? — говорит она вполголоса. — Ты сражался, держался, сколько мог. Но тьма обступила тебя, вошла в тебя, и некому было помочь. Ты остался один.

Она делает паузу и добавляет:

— И ты изменился.

Конечно, она не ждёт ответа, но почему-то ей кажется, что там, во тьме, кто-то всё-таки слушает её слова.

— Ключ ко всему, — говорит Элла неожиданно для себя, — ключ к твоему спасению — это я.

И теперь она вспоминает — нет, не всё, не до конца, но кое-что важное. Вспоминает, что же не дало сделать ей последний шаг к выходу, или разбить зеркало, или сойти с ума от страха. У её одиночества есть причина: просто уже давным-давно через все эти миры и истории она ищет путь к одному человеку. И вот, последняя из историй подходит к концу.

Сколько времени она провела здесь в ожидании, пока эта история сдвинется с места? Пока медленно не накатят события, не совпадут случайности, и она сделает что-то, что даст ей возможность вспомнить?

Элла осторожно, затаив дыхание, подносит руку к тёмному стеклу и чувствует холод, но продолжает движение: погружает кисть в зеркало, в чернила ненаписанной истории, в то, что могло стать новой вселенной. На кончиках её пальцев пляшут слова, в её голове звучит песнь сотворения, она слышит растерянное движение по ту сторону стекла. Кто бы он ни был, он всё ещё там, внутри этой тьмы, она уверенна. Его всё ещё можно спасти.

И это единственная стоящая причина, чтобы по собственной воле прийти в такое одинокое и пустое место, как этот мирок. Так что…

— Я твоя нить в этом лабиринте, — говорит она. — Я помогу тебе. Просто дай мне руку.

Тьма замирает, как будто съёживается, а потом становится ещё чернее, и пальцы Эллы пронзает боль, но она не убирает руку.

— Твоя история вовсе не закончилась на том поле боя, — терпеливо произносит она, — возможно, она даже ещё не началась. Во всяком случае, мы можем рассказать её заново. И тогда, как и все истории, она сделает кого-то лучше. Тебя. Меня.

Она ждёт ответа и слушает, как гулко стучит сердце, а потом слышит ещё один ритм, едва ощутимый, почти потерянный. И тогда, прежде чем нырнуть в чернильный сумрак с головой — и будь, что будет, она повторяет медленно и очень тихо:

— Пожалуйста, дай мне руку.