Занзибу

В качестве ролевой модели я выбрал Нила Геймана. Хотел бы я сказать, что с этого всё и началось.

Увы.

Началось всё намного раньше. Да, это клише, зато правда.

Писателем я хотел стать с детства. Родители называли меня «ушибленным». Школьная подружка говорила, что лучше бы мне быть бандюком (рос я в 90-е, как вы тут же догадались), но я точно знал, кем хотел быть.

Однако — как-то не складывалось.

По литре у меня была стабильная тройка, но ею я даже гордился: школьные сочинения — не та тема, за которую люди становятся пушкиными и толстоевскими, других столь же известных авторов я тогда не знал. В школьные учебники я планировал попасть другим способом и, сидя на задней парте, писал душещипательные истории Одиночки — главного героя моего тогдашнего времени.

У Одиночки были один глаз, шрам в пол лица, катана и тёмное прошлое. В детстве у него убили родителей, сестру и всех соседей по деревне, поэтому бедняге пришлось стать ниндзя. Уверен, вы слышали о таких историях. Они всегда заканчиваются плохо. Вот и я знал, что однажды Одиночка падёт в неравной схватке с легионами тьмы, но до этого его ждали невероятные приключения.

Жаль, впоследствии при моих многочисленных скитаниях по съёмным квартирам те истории потерялись, канули среди обёрточной бумаги и обрезков шпагата. Я вспоминал «одиночковый период» со светлой грустью, потому что тогда я был ребёнком и был счастлив.

Одиночка прожил со мной добрых пять лет, мужая и развиваясь, а потом в одну прекрасную ночь мы с ним попрощались навсегда. В ту ночь я первый раз влюбился по-настоящему; наверное, стоило выбрать девчонку, которая бы не стала советовать мне идти в бандюки. …Или наоборот, может быть, стоило её послушать? Забить на странные мечты и стать нормальным, глядишь, был бы сейчас менеджером самого среднего звена и точно бы знал, что меня ждёт завтра.

Как бы то ни было, после той ночи я переключился на любовную лирику, а потом, когда завяли помидоры, — на полную чёрной горечи эпопею о славном и искусном воине, который исходил всю Вселенную, наказывая зло, в основном — в виде хитрых и подлых баб. О, как я был хорош в этом размазывании соплей и кровищи, мстительной рукой выводил я в каждой подлой демонице свою потерянную любовь, наслаждаясь мыслью о том, что хотя бы герой мой не купился на её лживые посулы.

Конечно, и это прошло, и я перешёл к темам более весомым и жизнерадостным…. Впрочем, ничего интересного я так и не придумал… наверное. Но продолжал верить, что смогу. Правда, кроме меня никто в это не верил — ни издатели с редакторами, ни даже друзья, лица которых делались невозмутимо-отрешёнными, стоило мне заговорить о своём очередном начинании.

Интернет стал для меня восходом солнца над прериями: жизнь заиграла новыми красками, и внезапно обнаружилось, что молодых талантливых авторов в стране и ближнем зарубежье — те самые легионы, и что уж на внимание таких же ушибленных ты всегда можешь рассчитывать. Главное — не упустить момент.

И я не упустил. Мои тексты висели на каждом сайте, готовом эту писанину терпеть. В конкурсах я участвовал столько, сколько они существуют, причём старался приткнуться в каждый заход, хоть фигню какую, да написать. Иногда — даже проходил в финал, на последние места. Никогда не «вскрывался», зато свою будущую тронную речь — однажды я бы обязательно её произнёс — продумал за эти годы до буковки. Критику читал прилежно, хотя, по большей части, она была нелицеприятной. Знаете, уверен, кто-то из читающих эти строки лично оскорблял какие-нибудь из моих рассказов. Но я не обижаюсь, честно. Я могу признать, что они редко бывали хороши.

И так тянулось это ни шатко, ни валко, и я всё думал, что вот-вот, поднаберусь опыта, поднаторею, подучусь, подсмотрю за старшими товарищами, поднакоплю идей, подберусь к птице удачи поближе, схвачу её за длинный аквамариновый хвост, а потом никто меня уже от неё не оторвёт, никогда и ни за какие коврижки.

Нужно ли упоминать, что настал день, когда я осознал, что полжизни ушло под этот аквамариновый хвост, а воз и ныне там, а некоторые «старшие товарищи» уже в полтора раза меня моложе и в десяток — успешнее?

И стоит ли удивляться, что прозрение подоспело как раз к знаменательной дате, к тридцатипятилетию, ибо магия цифр такова, что ни один человек, грустно спускающий свою жизнь в унитаз, не способен ей сопротивляться? И то сказать, на пять лет я, видать, припозднился, те, кто поумнее меня, уже в тридцатник всё про себя поняли.

Конечно, я «на радостях» выпил: за кухонным столом очередной съёмной квартиры, однушки в пятнадцати минутах от метро, на третьем этаже в доме без лифта (есть ещё такие, есть), маленькой, тесной как нутро железной девы, и, как пел Витя, с полным комплектом — «свет, газ, телефон» и далее по тексту. Квартира ждала перемен — ремонта и новой обстановки, но от меня ей такого не дождаться. По мне, холодильник и интернет в наличии — значит, всё в порядке. Много ли мне, ушибленному, надо? Чтобы из дивана пружины не вылезали, а из-под плинтуса — клопы и тараканы. Чтобы никто не трогал, когда после двух часов ночи не происходит ничего хорошего, и я, скрутившись горестным узлом, нависаю над стареньким и верным ноутбуком, заполняя белое пространство жучками складывающихся в бессмысленность букв.

Чтобы не говорили мне, что я — никто и звать никак, что нет у меня друзей и нет врагов, и кажется, в голове уже детство смешалось с позавчерашним днём, и одни цитаты лезут из недр той шахты, что я называю своим сердцем. Чтобы и через год я мог бы так же, воткнувшись в сеть, проверять, прошёл или не прошёл, и весело признаваться, что не прошёл, но это не страшно, учту и выучу, и…

Понимаете, да, что со мной было наутро после одинокого полночного бухания? Две таблетки аспирина, дешёвый апельсиновый сок, и я выполз на улицу жмуриться на весеннее солнце и вспоминать, какой сегодня день недели. График у меня свободно-фрилансерский, так что с днями недели не всегда всё ясно.

Чтобы развеяться я хожу в книжный магазин. Глазею на полки с современной российской фантастикой, прикрываю зависть снобизмом, листаю серии-с-точками. Иногда покупаю что-то — шоколадку, например. Или вот коробки с «Love is…» они стали продавать. Очередное напоминание о детстве.

Я шлялся по магазину, приходя в себя, и даже не подозревал, в какой пропасти отчаяния на самом деле нахожусь. Я думал, что со мной всё ещё ничего так, порядок.

Как всё стало серьёзно, я понял, когда вышел из магазина с покупкой: в разделе психологической литературы я наткнулся на книгу о том, как сделать мечты былью. Полистал её. Пошёл к кассе. И оплатил.

Не уверен, что осознавал до конца, что ж я такое делаю. Пришёл в себя, только стоя на крыльце с пакетиком в руках. В пакетике лежало «верное средство от несложившейся жизни», как уверяла аннотация.

Я постоял, подумал о несложившейся жизни и пошёл домой.

Книга пролежала в коридоре две недели, и я старательно делал вид, что её там нет. А она всеми силами делала вид, что нужна мне, как никто и ничто никому не были нужны в этой жизни. Иногда я слышал её шёпот: «Прочти-и меня-а…», — правда, бывало это поздно вечером или после пары бутылок пива.

В конце концов, я сдался. Чтобы заглушить верещавший внутри меня голос («Слабак! Баба! Жертва шарлатанов!»), я стал рассуждать логически: книга оплачена, если я не начну её читать, то это деньги на ветер. В общем, надо хоть попытаться.

И я попытался.

Сначала автор убеждал меня и других идиотов, заплативших за это почти семьсот рублей, что все мечты осуществимы, и даже обещал дать чёткий план, как претворить их в жизнь. Потом, после обещаний, шли примеры тех, кто прочёл книгу и стал счастливым. Затем уже настала очередь различных упражнений.

Я лениво листал страницы книги, размышляя, что, собака, издана она прекрасна. Бумага — белее Белоснежки, обложка — красочнее Златовласки. Широкие поля, шёлковое ляссе, ни одной опечатки. Я бы не отказался, чтобы мою книгу так издали.

Вздохнув, я взял наугад одно упражнение, проигнорировав советы автора делать всё по порядку. «Выберите ролевую модель, — писал этот шарлатан, — человека, творческий путь и достижения которого вам наиболее близки. А потом попробуйте представить, чтобы вы делали и чувствовали, будь вы им. Отпустите свою фантазию на волю, забудьте о любых ограничениях, даже о законах физики. Что бы вы делали?»

Я выбрал Нила Геймана. Чёрт знает, почему, он даже не мой любимый писатель. Может быть, из-за того, что он знаком со всей этой тусовкой из сай-фай сериалов. Может быть, из-за «Сэндмена», который когда-то чем-то отозвался во мне. Как бы то ни было, но я выбрал Нила Геймана.

Какое-то время я добросовестно пытался представить, что б я делал и чувствовал, будь я Нилом Гейманом, но дальше подсчёта гонораров дело не шло. То есть я не думал, что это было всё, чем Гейман занимался, он же должен был, как минимум, есть и спать, но ничего в голову не лезло.

Я разозлился, взял огрызок бумаги, нащупал в ящике карандаш и стал писать сочинение на тему: «Если бы я был Нилом Гейманом….», только почему-то не от своего имени, а от лица какой-то школоты

«Если бы я был Нилом Гейманом, — писал тринадцатилетний пацан, — я бы скупил в Стиме все игры и подарил бы себе, то есть мне — Васе. А потом бы я пошёл к своему знакомому голливудскому режиссёру и заставил бы его снять меня, Васю, в фильме «Железный человек — 7». И чтобы у меня был костюм, который летал».

Я потряс головой и начал заново:

«Если бы я была Нилом Гейманом, — писала девица, вступающая в пору полового созревания, — я бы соблазнила Джонни Д. А потом написала бы об этом фанфик. И чтобы Джонни был бы как будто капитан Джек Воробей, а я — как будто…»

Я рассвирепел и бросил карандаш в стену. Ясно одно: я бездарен настолько, что даже тупое упражнение в тупой книжке сделать не могу. Куда я лезу вообще? Кто я такой? Даже карьера литературного негра мне не светит.

Вслед за карандашом отправилась книга: она жалобно треснула, врезавшись корешком в стену, и шумно свалилась за кресло.

Бумажный огрызок я символично сжёг на конфорке газовой плиты. А потом решил, что уж раз я дошёл до кухни, то не грех и сбросить напряжение и утолить разочарование. В общем, я опять потянулся за пивом.

Пил я с ещё большей ожесточённостью, чем две недели назад. В груди моей горел огонь, в голове перекатывались волны отчаянья и грядущего беспамятства, на языке дрожали ругательства, только вот выслушать их было некому.

За столом я и отрубился; очнулся часа в четыре ночи, выпил поганой воды из-под крана, отдававшей хлором и последним «прости», и поплёлся в комнату, намереваясь найти книгу и уничтожить каким-нибудь способом.

Со злобой я отодвинул кресло и стал шариться там, старательно возя пальцами по старому паркету, но книгу нащупать не мог. Тогда я врубил свет, вытащил кресло на середину комнаты и уставился на то место на стене, которое оно закрывало.

Там была небольшая дверца, в треть человеческого роста, зелёная, круглая, с ручкой по центру, как будто маленькая копия Бильбо решила вырыть тут себе нору.

Опустившись на колени, я дополз до дверцы и стал разглядывать её, соображая, пришла ли ко мне уже белочка или дверь всегда была здесь, а я и не знал. Я же никогда не двигал это чёртово кресло.

Пока я думал, на двери призывно высветилась надпись: «Съешь меня».

 

Наутро я проснулся опухшим, помятым и мучимым жаждой, но ещё хуже мне стало, как только мой мутный взгляд упёрся в ту самую дверцу. Кресло по-прежнему было сдвинуто, книги нигде не было видно, а на двери горело то же самое приглашение к действию.

Не привиделось, значит.

— Ладно, — сказал я вслух и огляделся: вдруг, в самом деле, есть кому меня услышать. — Будь по-твоему. И позавтракаю заодно. Вот только водички принесу, хорошо?

Я зашаркал на кухню, продолжая общаться с пустотой:

— А то что это за закусь на сухое горло? — бурчал я, наливая воды в грязную чашку и шаркая обратно. — Где это видно, чтобы питаться дверью да без запивки?

Отпив из чашки, я присел рядом с дверцей и осторожно ткнул в неё пальцем: она оказалась мягкой, как желе, и даже немного липкой, на пальце остались частички краски… или что это там было. Я понюхал «краску» и осторожно лизнул: лаймовое желе. Горькое и сладкое, одновременно.

«Как твоя жизнь», — добавил голос в моей голове и пошло захихикал. Ах ты ж!..

Я воткнул кулак в дверь, зацепил здоровенный шмат желе и отправил в рот. Ну и гадкая же была дрянь, да и перемазался я весь к тому же. Пришлось идти мыться, заодно захватил большую ложку. Орудуя ею, мрачно пережёвывая куски двери, я напоминал себе то ли Мальчиша-Плохиша, то ли Робина-Бобина, а под конец — и всех Трёх Толстяков, одновременно.

Желе мрачно лежало в желудке, аки камень, но я продолжал упорно есть, хотя зачем — объяснить бы себе не смог. Ну разве что: сказано же «Съешь меня». Как же можно ослушаться говорящей, точнее неговорящей двери?

Постепенно стало ясно, что за дверью находится тёмная дыра, то ли реальная, то ли ведущая прямиком в никуда. Пока я ел, мысленно прося всё сущее, чтобы меня не стошнило, дыра становилась всё светлее и светлее, и когда последний кусок двери исчез в моей переполненной сладкой горечью утробе, из дыры вырвался маленький фейерверк и под потолком расцвели слова: «Поздравляем! Вы переходите на следующий уровень сбычи мечт!»

Я отбросил ложку и сунул голову в дыру, прямо сквозь поток белого света, мельтешение солнечных зайчиков и конфетти, и хотя я не думал, что смогу пролезть весь, почувствовал, что уже и плечи мои проходят, потом грудь, и постепенно я весь окунулся в странный свет. Я летел сквозь него, и мне казалось, что он состоит из надежд и прекрасного будущего, и я сам тоже начинаю пропитываться этой смесью, и мне хорошо, как никогда, а потом я как будто снова открыл глаза, повертел головой и понял, что я — уже не я, а кто-то ещё.

И уж комната-то точно не моя, хотя я бы не отказался: здесь всё, как в кино. И большой стол с пресс-папье, и новенький ноутбук с надкусанным фруктом, постеры в рамках на стенах, шкафы с книгами. А вон маленькое зеркало. Я метнулся к нему и увидел уже ровно то, что и ожидал: знакомую физиономию с кудрявой шевелюрой и почему-то седеющей бородкой. Типа: «Выбрали? Так получите и распишитесь!»

Первой моей мыслью стало: интересно, что было в том желе, кроме лайма и отвратительности? Потом пришла паника.

Я раньше думал, что панические атаки — это сказки для сытых буржуев, а вот и нет, оказалось. Всю прелесть этого состояния я оценил от и до: и ощущение нехватки воздуха, и спазмы в груди, и дрожь во всём теле. Помогло только упасть на пол, скорчиться в позе эмбриона и уткнуться носом в колени. И откуда только это взялось. Видимо, инстинкт сработал.

Отдышавшись, я поздравил себя с тем, что стал самым настоящим попаданцем. И спасибо, что не к Сталину угодил, а всего лишь оказался на землях Её Британского Величества. Хотя… про СССР я хоть что-то знаю, а вот про жизнь Нила, нашего, Геймана — ничегошеньки и ещё немного ничего сверху.

Потом ко мне пришла утешительная мысль, что это просто глюки. Точно.

Я радостно сел и стал соображать: глюки глючные, и начались они ещё вчера. Ничего я не просыпался ночью, как заснул вечером, надравшись, за кухонным столом, так до сих пор там. Интересно, бывает ли палёное пиво? Наверняка! И тут же я понял, что это не просто глюки, а предсмертные, что я траванулся палёным пивом, и теперь мой мозг отчаянно цепляется за остатки реальности, пытаясь одновременно донести до меня, что мне кранты.

Я даже заплакал из жалости к себе. Сидел на полу, думал о том, как многого я ещё не успел, вот и мечта не сбылась, хоть бы какой рассказик напечатали, и тронная речь так и осталась в моей голове, и даже собственного жилья не нажил, семью не завёл, про деревья и говорить не приходится. А я ведь — ещё ничего, молодой, может быть, и вышло бы что-нибудь из меня, кроме того зелёного желе, что вяло ворочается в желудке…

А потом я услышал стук в дверь и женский голос, что-то говорящий на английском. С языками у меня туго, так что слов я особо не разобрал, но мне того и не надо было. Окутавший меня страх как-то сразу убедил, что я вполне себе живой и всё это по-настоящему.

— Мама, роди меня обратно, — прошептал я, оглядываясь, куда бы спрятаться. И тут одна из теней в углу между книжным шкафом и окном зашевелилась, слегка отодвинулась портьера, и раздался шёпот:

— Сюда, скорее!

Я метнулся на шёпот, скользнул под портьеру, споткнулся обо что-то и влетел в стену. Только стены уже не было, я упал в кучу зловонного тряпья, мерзко шевелящуюся к тому же.

С утробным «фу!» я отпрянул и наткнулся на моего спасителя.

Это был сухощавый, немолодой человек со шрамом во всю левую щёку, один глаз у него был затянут бельмом, а второй смотрел внимательно, цепко, изучая и запоминая каждую деталь во мне. Одет человек был в чёрное трико и робу, слегка смахивающую на короткое кимоно.

— Занзибу? — произнёс человек, и я вылупился на него как барашек на новые воротца.

— Занзибу? — настойчиво повторил человек. — Это ты?

Ах да, я ведь не сказал вам, что в детстве придумал себе дурацкий псевдоним. И, разумеется, этим псевдонимом был «Занзибу».

В моей голове поехали маленькие паровозики, издававшие жалобные и протяжные «ту-у-у-и! ту-у-у-и!»: если я — Занзибу, то мужик с одним глазом — Одиночка собственной персоной, иначе и быть не может. Я открыл рот, чтобы высказать это предположение, а может и выругаться, но тут меня стошнило зелёным желе.

Меня рвало и рвало, пока всё желе не покинуло желудок навсегда, а Одиночка невозмутимо наблюдал за этим. Под конец он одобрительно заметил:

— Хорошо. Твоё тело само избавилось от дивергента. Теперь охотник нас не отследит.

— Что? — спросил я, вытирая рот рукавом толстовки. — Кто? Да, Занзибу — это я.

Одиночка поразмыслил и ответил по порядку:

— То, что ты съел, чтобы попасть сюда, мы называем дивергентом, или «зелёнкой». Это вещество разводит человека с его реальностью в разные стороны, и тогда, расщепившись, человек может скользнуть в эту реальность.

Он огляделся, поворошил кучу хлама неподалёку и извлёк старую рыбацкую сидушку — тканевый стульчик.

— Садись, — сказал он. — Через пару минут ты придёшь в себя.

Я послушно забрался на сидушку и замер, прислушиваясь к желудку. Мне определённо уже становилось лучше. Одиночка остался стоять, и теперь я смотрел на него снизу вверх.

— Дивергент невозможно переварить, он остаётся в желудке человека, и так охотник выслеживает свою жертву. Он идёт на специфические эманации, которые испускает «зелёнка».

— Понял, — сказал я. — Допустим. А кто эти «вы», которые называют дивергент «зелёнкой», кто всё-таки такой охотник и куда я попал?

— Мы — жители этого места, — ответил Одиночка. Он, кажется, был обстоятельным человеком, не помню, чтобы я его таким придумывал. — Охотники — вид демонов изнанки мира, пожирающих человеческие сущности. У каждого своя специализация, вот и этого интересуют не все люди, только некоторые.

Он покачал головой, поджал губы и продолжил:

— А это место — свалка вокруг бездны воображения, или, если хочешь, Лимбо.

— Преддверье ада, значит, — прокомментировал я, оглядываясь на горы мусора вокруг. — Стоило ли ожидать чего-то иного?

Он пожал плечами:

— Тебе виднее. Вообще, выбор следующей жертвы охотника должен оставаться тайной, но иногда просачиваются слухи. Когда я услышал, что ты можешь быть следующим, рискнул спасти тебя.

— А ты не себя, часом, спасал? — поинтересовался я. Если он — продукт моего воображения, повлияет ли на него моя смерть?

— Верно, — кивнул Одиночка. — Себя тоже. И у меня в этом деле свой интерес. Ты всё понимаешь, ты же меня придумал.

— Прости за это, — искренне сказал я.

Он не ответил. Я же решил, что уже достаточно отошёл от дивергента, и поднялся:

— Ну что же, спасибо, и как отсюда выбраться?

Одиночка непроницаемо взглянул на меня и ответил:

— Пойдём, покажу дорогу.

И повёл меня меж мусорных куч по подобию узкой тропки.

Кроме мусора в Лимбо были серое нависшее небо без признаков солнца, но зато равномерно светящееся, сухая и пыльная земля и бесконечно расходящаяся во все стороны равнина, всё как надо, в общем, и всё — чрезвычайно унылое.

Шли мы по этой унылости, может быть, минут тридцать по моим внутренним часам, потом пейзаж всё-таки немного изменился: за ближайшим холмом мусора обнаружилась небольшая возвышенность, а в ней — белая узорчатая дверь, слишком радостная и чистая для этого места.

Одиночка потянул за золотую ручку, дверь распахнулась, и до меня донеслись звуки — голоса, звон, стук, музыка, и запахи — еды, цветов, специй, духов, и всё это вместе и одновременно, так что я даже отшатнулся.

Но Одиночка уже спускался по ступенькам в лаз за дверью, и я поспешил за ним.

К концу спуска я немного обвыкся и с запахами, и с шумом, но всё равно не был готов к тому, что увижу огромный яркий город, наполненный существами всех мастей и видов, раскинувшийся, как и Лимбо, на бесконечной равнине, но под нежно-голубым небом, по которому скользили несколько разноцветных солнц.

— Это она? — ошарашено спросил я. — Бездна воображения?

— Нет, — покачал головой Одиночка. — Это Город её Стражей. Пойдём дальше.

И мы пошли по постоянно меняющимся улицам, между маленьких деревянных домиков и футуристических небоскрёбов, мимо снующих туда-сюда всадников, экипажей, автомобилей, флипперов, роботов, джиннов и всего прочего. Я глазел по сторонам и думал, что нет ничего удивительнее и банальнее, одновременно. Если бы меня попросили представить место, где соберутся все порождения человеческого воображения, разве бы я не описал его как такой же безумный город? Наверняка.

А потом у меня мелькнула мысль: может быть, в этом и дело? В том, что я бы описал это место именно так?

— Куда мы идём? — спросил я где-то через час, улучив момент, когда мы пробирались по относительно тихой улице.

— К бездне, — был ответ.

— Э, погоди, — я остановился. Во-первых, я уже устал, да и голова начинала болеть, а ещё, желудок, наконец, сообразил, что со вчерашнего вечера в нём побывало только неперевариваемое желе. Во-вторых, ответ мне не понравился, пусть я не знал, что там за бездна воображения такая, но звучало это нехорошо.

Одиночка остановился и вопросительно посмотрел на меня.

— Зачем мы идём к бездне?

— Потому что через неё ты сможешь вернуться в свой мир.

— А нельзя тем же путём, что я пробрался сюда? Через кабинет мистера Геймана?

Он помолчал, а потом сказал:

— Всё-таки, тебя на него поймали?

Я вздохнул:

— Послушай, друг, я действительно благодарен тебе за спасение, но ты не мог бы изъясняется чуть понятнее? Каждая твоя следующая реплика — очередная загадка.

— Могу, — согласился он. — Охотник подкинул тебе приманку, чтобы завлечь сюда. И ты на эту приманку попался. Нестрашно, такова ваша человеческая природа, вы всегда попадаетесь.

— Так что за приманка? — я понял, что теряю терпение. Ну наконец-то, а то сколько можно вариться в этом абсурде и даже не выругаться ни разу.

— Нил Гейман, — ответил Одиночка. — Я правильно произношу?

— Нил Гейман? — зло уточнил я. — Английский писатель и сценарист? Приманка охотника?

— Нет никакого Нила Геймана, — сурово отрезал Одиночка. — Это приманка. Как блесна для окуней. Иллюзия, понимаешь? Чтобы заставить таких, как ты, заглотнуть «зелёнку». Пароль — «Нил Гейман», отзыв — «Съешь меня, охотник». Ты желаешь быть популярным писателем, охотник исполняет твоё желание…

— Но как же? — растерянно возразил я. — А кто же написал все эти книги?

— Какие?

— Ну… — я внезапно забыл, какие именно.

Одиночка посмотрел на меня со значением.

— Ладно, — я не сдавался. — А фото? А видео? Он же знаком со многими людьми! Его куча людей видели, в конце концов!

— А, ерунда, — отмахнулся он. — Это дешёвый трюк, поверь мне.

— Мы же были в его кабинете? Я даже слышал голос, не знаю, жены его? — последняя отчаянная попытка.

— Это ты был в его кабинете, как тебе казалось, — терпеливо пояснил Одиночка. — А я видел совсем другое. Да и голос был не женский, если это утробное рычание можно назвать голосом.

— Ладно, пусть так, — я был уничтожен, но ещё вяло сопротивлялся. — А почему именно он? Почему Нил Гейман? Есть же авторы и поизвестнее…

— Я не очень в этом разбираюсь, — честно признался Одиночка. — Это как-то связано с широтой охвата или что-то в этом роде.

Широта охвата? Возможно. Гейман — человек разносторонний… то есть приманка разносторонняя. Комиксы, книги, экранизации — на разный вкус. А что не самый известный писатель в мире, так даже лучше, лишнего внимания не привлечёт.

Я опять услышал жалобное «ту-у-у-и!» в голове, к концу этого приключения я точно умом тронусь. Или уже?

А Одиночка продолжал говорить:

— Это не единственная приманка, есть и ещё, для людей с другими… интересами. Есть что-то для художников, я слышал, Венкси или Венксер, вроде, как-то так.

— Бэнкси, — прошептал я. — Конечно. Его даже не видел никто.

— Наверное, — согласился Одиночка. — Прости, мне очень жаль. Но многое из того, что ты считаешь реальным, не совсем такое, особенно в вашем мире и если оно исходит из нашего. Много проекций, много иллюзий, это обратная связь. Раньше было не так, но со временем миры всё больше подходят друг к другу… Я правда не силён в этом, — с сожалением закончил он. — В нашем мире тоже не всё гладко, иногда на такой морок наткнёшься. Но, спасибо тебе, у меня есть эта штука, она помогает отличать правду от иллюзии.

Он взялся за кожаный шнурок на шее и вытянул амулет — обычный камушек в оплётке. И я вспомнил: он подобрал этот камешек возле стены своего разрушенного дома, когда покидал деревню. Всё, что у него осталось от малой родины.

— Ты не так уж плох, как о себе думаешь, — сказал Одиночка и попытался улыбнуться, но из-за шрама это выглядело жутко. Кажется, он прекрасно знал об этом, и улыбка вышла очень быстрая и робкая.

— Так что путь один, — он убрал амулет назад, под робу, — через бездну.

— Хорошо, — согласился я. — Пойдём через бездну.

К ней мы вышли через несколько часов блуждания по городу. Я уже давно не понимал, где мы идём, но Одиночка сказал, что бездна — в самом центре. Город Стражей вырос вокруг неё, и, как следует из названия, служил неким буфером между ней и всем прочим мирозданием.

Когда я увидел бездну, то понял, что весь предыдущий путь был лишь лёгкой разминкой. Нечто сверкающее, не имеющее измерений и толком не поддающейся описанию переливалось и перетекало на центральной площади города. Вокруг стоял почётный караул неодобрительно наблюдающих за нами воинов из разных историй.

— Они не будут нас останавливать, — пообещал Одиночка, замедляя шаг. Кажется, он робел перед бездной. Ну а я — я был просто в ужасе.

— Это вся бездна? — спросил я, не сомневаясь в собственной глупости.

— Вход в неё, — ответил Одиночка.

Мы подошли к бездне… вплотную? Ну, достаточно близко, чтобы я начал слышать её потрескивание и ощущать исходящий из неё жар пустыни.

— Вы входит в бездну на свой страх и риск, — монотонно заговорил ближайший к нам воин. — Город Стражей не несёт ответственности за причинённый вам в бездне ущерб.

— Никто из выдуманных существ не может пройти по ней сам, — прошептал Одиночка. — Только с человеком. Потому что, лишь придумывая истории, можно пройти по бездне. Так там осуществляется движение.

— Так почему ты не придумаешь себе историю? — прошептал я в ответ.

— Я же не умею, — признался он. — Поэтому, как только ты перестал воображать меня, моя жизнь остановилась на одной точке.

Мне стало совестно. И ещё хуже, когда я вспомнил, что не только его история так и не была закончена. Я… точно, я уже лет десять ничего, кроме конкурсных текстов, и не придумывал. Всё было как-то лень, что ли. Тяжело себя заставить.

— Я придумаю что-нибудь ещё, — пообещал я.

— Конечно, — согласился он. — Мы войдём в бездну, а потом ты начнёшь придумывать обо мне истории. И так мы дойдём до самого конца.

Хитрец. Вот, какой у него был интерес в этом деле. Ладно, уж я тебе придумаю истории, закачаешься.

Мы одновременно сделали шаг вперёд, и преисполненный жара ветер подхватил и понёс нас сквозь молнии и завывающие вихри, туда, где над берегом сиреневой реки вставало новое солнце.

***

…Мы шли по бездне… не знаю я, сколько мы шли. Мы были здесь уже очень долго. Я всё придумывал новые события — спасение невинных, встречи со злодеями, даже парочку любовных приключений (и для героя, и себя не обделил), и это было совсем как в детстве: фантазии не было конца. А я ведь сумел прочно позабыть уже, как это было здорово, не заботиться о композиции и построении сюжета, о том, как «обсосать» заданную тему, забить на то, что «герои не должны говорить одинаково», вообще не думать ни о чём, кроме одного: что же будет дальше? Куда ещё занесёт нас судьба, в какое причудливое место мы попадём, с какими странными людьми встретимся, как из всего этого мы выберемся и какие выводы из этого сделаем. Я просто был самим собой, и кажется, вернулось ко мне что-то, о потери чего я даже не подозревал.

Описывать наши приключения я не возьмусь. Многих не помню, всё-таки это были импровизации, о других говорить не хочу, это почти личное, ну и кроме того — мне же нужно вписаться в формат. Попасть в эти пресловутые сорок тысяч знаков, а ещё лучше — и того меньше. По себе знаю, каково это читать длинные рассказы на конкурсе. Читаешь, читаешь, и всё думаешь: да когда ж оно, блин, кончится? Придумывать веселее, чем читать, а воплощать придуманное — и подавно.

Скажу лишь, что бездна воображения была… такой, какой я себе её представлял. Любой. Бесконечной. Опасной. Полной событий. Изменчивой. Это было лучшее время моей жизни. Я даже забыл, что мы вошли в неё, чтобы однажды её покинуть.

Но вот настал день, когда на привале Одиночка вдруг сказал мне:

— Ты должен закончить историю, Занзибу.

— Какую историю? — не понял я.

— Мою, разумеется.

— Зачем? Нам же и так весело.

Он кивнул, а потом показал на восток. Там вставала пурпурная, стреляющая молниями тьма.

— Мы слишком долго здесь находимся. Тот, кто послал за тобой охотника, всё-таки нашёл упущенную добычу.

— Так охотник не сам по себе? — с любопытством уточнил я.

— Нет, у него есть хозяин.

— Ладно, давай тогда просто выберемся из бездны, как собирались когда-то, — протянул я. — Хотя жалко, столько всего ещё не рассказано…

— Это и есть выход, — помолчав, неохотно пояснил Одиночка. — Выход — это конец истории. Ты должен её закончить.

Наступило молчание, а потом я сказал, стараясь не выдавать эмоций:

— В конце этой истории ты умираешь. Так заканчиваются все истории про героев.

— Я знаю, — кивнул он. — И я уже давно готов к этому. Закончи историю, Занзибу, иначе мы оба станем песком в бездне воображения.

Пусть он был готов, а я — не был. Совсем не был. Наверное, поэтому я не додумал финал тогда, в детстве. Мой первый герой — и вот так вот просто взять и убить его? Я не решился сделать этого тогда, а уж теперь, когда он не был просто нарисованным человечком, а стал живым, настоящим и моим другом, — теперь и подавно не смогу.

Он больше не поднимал эту тему, мы шли дальше, но тьма никуда не делась. Она приближалась к нам с каждым днём, тянула пурпурные щупальца и касалась наших сердец. Приключения стали печальнее и тяжелее, и уже с большим трудом их разрешение можно было назвать счастливым концом.

И настал день, когда мы оглянулись назад и увидели, что армия демонов идёт за нами попятам, а над ними сверкают фиолетовые молнии.

— Время вышло, — сказал Одиночка невозмутимо. — Я сражусь с ними.

— Постой! — я лихорадочно соображал: армия демонов, последний бой, кажется, этот финал я придумал давным-давно. — Я автор этой истории, и я могу изменить её.

Одиночка кивнул и улыбнулся мне. Он давно понял, что его улыбка больше меня не пугает, и теперь улыбался по-настоящему, как любой другой человек.

— Сделай, что сможешь, — сказал он. — А я сделаю то, что должно. Тьма тебя не получит, мой друг.

Я отступил на шаг, а он — ринулся в бой под рычание и визг приближающейся армии. Я уже открыл рот, чтобы крикнуть что-то подбадривающее, но вдруг ледяная рука перехватила моё горло, и я услышал шёпот:

— Вот он, наш-ш писатель. Весь в бесплодных и несбыточных мечтах о лучш-шей доли.

Я извернулся, холод соскользнул с моего горла, но тьма только захохотала и окружила меня, сковывая по рукам и ногам, проникая в сознание. Теперь её слова звучали у меня в голове, мешали думать: «Но ты же хотел быть знаменитым писателем? — смеялась тьма. — Нилом Гейманом, например? Давай же я осуществлю твою мечту».

Я яростно затряс головой и прохрипел что-то отрицательное.

«Так зачем же ты ел зелёную дверь? — тьма заговорила доверительно. — Зачем отправился в бездну воображения? Если не хотел исполнить свою мечту?»

Зачем? И в самом деле, зачем я сделал всё это, зачем оказался здесь? Что двигало мною всё это время?

Тьма, наверное, полагала, что я не знаю ответа, но оказалось, что я знал. Теперь — спустя все эти истории, я знал ответ. Почему-то это ослабило хватку ледяных колец, и мне стало чуть легче дышать и думать.

— Я подожду, никуда ты от меня не денеш-шься, — пообещала тьма и отступила. — Такие, как ты, всегда возвращаются ко мне.

Я тут же забыл о ней: я увидел, как яростно сражается Одиночка, не щадя ни одного сгустка зла. Не обращая внимания на раны и боль, он бросался на демонов снова и снова, и они гибли один за другим.

Я должен был помочь ему, создать финал, где всё заканчивается хорошо. Но ощущал только пустоту в мыслях. И чувствовал я себя двоечником Петестукиным, неспособным нести ответственность за собственные глупые ошибки. Взгляд Одиночки умолял меня довести дело до конца, закончить историю, я видел, как всё медленнее он двигается, как всё труднее ему даётся следующая победа, видел кровь — и красную, и чёрную, пропитавшую его одежду, но будто впал в ступор. Голова отказывалась соображать, я никак не мог создать другого финала, кроме того, что задумал ещё в детстве.

И в последний момент я понял: нет никакой ошибки, нечего исправлять. Другого финала не будет. Его не может быть. Все истории про героев заканчиваются одинаково, и вопрос лишь в том, как много тьмы герой сможет перед этим отправить на тот свет.

…Последний демон соскользнул с катаны Одиночки и растворился, ушёл в давно почерневшую землю. И Одиночка тоже соскользнул вниз, упал на колени и бессильно уронил руки, уже не в состоянии держать меч.

Я почувствовал, что свободен: исчезло то, что годами душило меня, сидело в моих мыслях, лежало на душе камнем. Я услышал разочарованное шипение тьмы за спиной. Кажется, больше я не был ей нужен.

Я бросился к своему герою, чтобы увидеть, как погаснет его суровый взгляд. На прощание он даже пытался что-то сказать мне, но я ничего не понял. Не было ни пафоса, ни красоты в этой сцене, просто грязный, покрытый кровью человек уснул на поле своей последней битвы. И так же ушёл в землю через мгновение, только остались лежать его катана да амулет. Маленький гранитный камушек, как будто с берегов залива. Я сжал его в руке и зарыдал.

Вздрогнула земля, сверкнула молния на небе — на этот раз белая, и пространство вокруг треснуло и осыпалось, как разбитое стекло, а я оказался у себя дома, сидящем на полу перед тем местом, где мне привиделась зелёная дверь. Не было никакой двери, конечно же, только лежала рядом старая книга с выцветшей обложкой и рванными, жёлтыми страницами — совершенно пустыми.

***

Вот так я съел зелёную дверь, побывал в шкуре Нила Геймана, пусть и недолго, и путешествовал по ландшафтам бездны моего воображения. И не буду врать: это в самом деле меня изменило.

Вы, наверное, думаете, что в итоге я заделался великим писателем, исполнил свою детскую мечту, наплодил бесконечных книжек и снял по ним сериал на «HBO»? Думаете, это одна из таких историй?

Вовсе нет.

Я же узнал ответ. Так что забросил я это дело. Забыл тронную речь, оставил конкурсы, потерял пароли. Ну это всё к чёрту.

Я стал нормальным. Так что не будет никаких выводов о природе творчества и упрямстве, созидающем чудесный путь наверх. У меня теперь другая жизнь, пока не знаю, лучше ли предыдущего варианта, но уж точно не хуже.

А всё, что у меня осталось от прошлого, — саднящее чувство ненужной никому завершённости и гранитный камешек на кожаном шнурке.